ХРОНИКА ПРАВЛЕНИЯ ТИТА АНТОНИНА.

…КАМЕРИН. – … НИГЕР. 889 г. от осн. Рима. 138 г. от Р.Х.

Тит Антонин наследует Адриану 10 июля и получает от сената прозвище Пия. Его жена Фаустина именуется Августой.

Заговор против нового императора. Он проявляет милосердие к виновным.

Т. АНТОНИН АВГУСТ II. – Г. БРУТТИЙ ПРЕЗЕНТ. 890 г. от осн. Рима. 139 г. от Р.Х.

Марк Аврелий становится квестором.

Заключается его брак с Фаустиной, дочерью Антонина. В связи с этим он получает титул Цезаря и назначается консулом на следующий год.

Т. АНТОНИН АВГУСТ III. – М. АВРЕЛИЙ ЦЕЗАРЬ. 891 г. от осн. Рима. 140 г. от Р.Х.

М. ПЕДУЦЕЙ СИЛОГ ПРИСК. – Т. ГОЕНИЙ СЕВЕР. 892 г. от осн. Рима. 141 г. от Р.Х.

Смерть императрицы Фаустины.

Последнее астрономическое наблюдение Птолемея в среду, 4 февраля.

Л. КУСПИЙ РУФИН. – Л. СТАЦИЙ КВАДРАТ. 893 г. от осн. Рима. 142 г. от Р.Х.

В этом году учреждены игры, которые Антонин посвятил памяти Адриана и которые должны были проводиться каждые пять лет в Путеолах.

БЕЛЛИЦИЙ ТОРКВАТ. – ТИБ. КЛАВДИЙ ГЕРОД АТТИК. 894 г. от осн. Рима. 143 г. от Р.Х.

Герод Аттик – знаменитый софист, преподававший Марку Аврелию греческое красноречие.

…АВИТ. – … МАКСИМ. 895 г. от осн. Рима. 144 г. от Р.Х.

Эти два консула, вероятно, Лоллиан Авит и Клавдий Максим, которые последовательно были проконсулами Африки.

Т. АНТОНИН АВГУСТ IV. – М. АВРЕЛИЙ ЦЕЗАРЬ. 896 г. от осн. Рима. 145 г. от Р.Х.

Л. Коммод, второй приемный сын Антонина, получает мужскую тогу.

Освящение храма, построенного в честь Адриана.

СЕКСТ. ЭРУЦИЙ КЛАР II. – ГН. КЛАВДИЙ СЕВЕР. 897 г. от осн. Рима. 146 г. от Р.Х.

Эруций Клар был префектом города. Авл Геллий хвалит его за интерес к древностям и любовь к старинным нравам.

…ЛАРГ. – … МЕССАЛИН. 898 г. от осн. Рима. 147 г. от Р.Х.

Секулярные игры.

Марк Аврелий, отец дочери (по-видимому, Луциллы, впоследствии выданной за Л. Вара), получает трибунскую власть и проконсульские полномочия.

Аппиан Александрийский писал примерно в это время.

…ТОРКВАТ. – … ЮЛИАН. 899 г. от осн. Рима. 148 г. от Р.Х.

СЕР. СЦИПИОН ОРФИТ. – КВ. НОНИЙ ПРИСК. 900 г. от осн. Рима. 149 г. от Р.Х.

…ГЛАБРИОН ГАЛЛИКАН. – … ВЕТ. 901 г. от осн. Рима. 150 г. от Р.Х.

…КВИНТИЛИЙ КОНДИАН. – … КВИНТИЛИЙ МАКСИМ. 902 г. от осн. Рима. 151 г. от Р.Х.

Эти два консула были братьями и прославились в истории своими достоинствами и единодушием.

СЕКСТ. ЮНИЙ ГЛАБРИОН. – Г. ОМОЛЛ ВЕРИАН. 903 г. от осн. Рима. 152 г. от Р.Х.

В этом же году консулом (суффектом, а не ординарным) был М. Валерий Гомулл или Омулл, чью грубость и колкие насмешки Антонину не раз приходилось терпеть.

Рескрипт Антонина в защиту христиан, направленный в провинцию Азию.

Г. БРУТТИЙ ПРЕЗЕНТ. – А. ЮНИЙ РУФИН. 904 г. от осн. Рима. 153 г. от Р.Х.

Л. Коммод, будучи квестором, устраивает игры и председательствует на них, сидя между Антонином и Марком Аврелием. В следующем году он стал консулом.

Л. АВРЕЛИЙ КОММОД. – Т. СЕКСТИЙ ЛАТЕРАН. 905 г. от осн. Рима. 154 г. от Р.Х.

Г. ЮЛИЙ СЕВЕР. – М. РУФИН САБИНИАН. 906 г. от осн. Рима. 155 г. от Р.Х.

М. ЦЕЙОНИЙ СИЛЬВАН. – Г. СЕРИЙ АВГУРИН. 907 г. от осн. Рима. 156 г. от Р.Х.

…БАРБАР. – … РЕГУЛ. 908 г. от осн. Рима. 157 г. от Р.Х.

…ТЕРТУЛЛ. – … САЦЕРДОТ. 909 г. от осн. Рима. 158 г. от Р.Х.

…ПЛАВТИЙ КВИНТИЛЛ. – М. СТАЦИЙ ПРИСК. 910 г. от осн. Рима. 159 г. от Р.Х.

АППИЙ АННИЙ БРАДУА. – Т. ВИБИЙ БАР. 911 г. от осн. Рима. 160 г. от Р.Х.

М. АВРЕЛИЙ ЦЕЗАРЬ III. – Л. АВРЕЛИЙ КОММОД. 912 г. от осн. Рима. 161 г. от Р.Х.

Смерть Антонина 7 марта. Ему воздают все божественные почести.

Вступление Тита Антонина на престол стало поводом для всеобщей радости в сенате, среди народа и во всей империи; и за более чем двадцать два года правления этот государь не только оправдал, но и преумножил уважение, которым пользовался в начале своего правления. Конечно, большая потеря, что столь достойный похвал император не удостоился внимания историков, тогда как для Тиберия и Нерона нашелся Тацит. Подобные жалобы мы повторяем часто, но здесь они уместны как нигде.

Недостаток источников не позволяет нам составить последовательное и подробное описание правления Антонина, поэтому мы ограничимся очерком его характера и методов управления. Сохранившиеся факты будут изложены по порядку, насколько это возможно.

Антонин в день своего усыновления получил трибунскую власть и проконсульские полномочия. После смерти Адриана к ним добавились титулы Августа и великого понтифика, а также предложение именоваться отцом отечества. Последнее он тогда отверг, следуя примеру большинства предшественников, которые хотели заслужить это почетное имя, прежде чем принять его. Антонин не заставил себя долго ждать: уже на второй год правления он именуется отцом отечества. Безусловно, он этого заслуживал; и Павсаний, писавший вскоре после его смерти, свидетельствует, что хотел бы, чтобы его, как Кира, называли отцом людей.

Сенат также даровал ему прозвище Пий, значение которого я объяснял в другом месте и которое трудно передать на нашем языке одним словом. Антонин принял его и тут же оправдал, с радостью одобрив и поддержав рвение сенаторов почтить память своего отца, матери, предков и братьев, умерших прежде него: всем им было велено воздвигнуть статуи. Я уже говорил, что Антонин проявил сыновнюю почтительность к Адриану, оказав ему всевозможные почести – дозволенные и недозволенные; добавлю, что он посвятил ему великолепный бюст, который, вероятно, был помещен в здании сената. В то же время его супруга Палатина получила имя Августы, и ему, пожалуй, было бы неловко этому препятствовать.

Что касается его лично, он допускал учреждение цирковых игр в честь дня своего рождения. В остальном же он отказывался от пустых почестей, которые на него пытались возложить, в частности от переименования месяцев сентября и октября, которые предлагалось впредь называть Антонинием и Фаустинием. Он справедливо презирал подобные проявления почтения, дискредитированные лестью прежних времен и часто расточаемые худшим из правителей.

С самого начала своего правления он имел случай проявить милосердие к преступникам, которым государи обычно не прощают. Честолюбивые сенаторы составили против него один или несколько заговоров, о которых у нас мало сведений. Но история называет имена Цельса, Аттилия, Присциана, которые по отдельности или вместе conspирировали против Антонина. Он не смог уберечь Аттилия от мести сената, который приговорил его к изгнанию; Присциан покончил с собой; мы не знаем, что стало с Цельсом, если только он не тождественен одному из двух предыдущих. Но Антонин прекратил все расследования против сообщников заговорщиков: «Я не хочу, – сказал он, – начинать свое правление с суровых мер»; и добавил с изяществом: «Мне не доставило бы ни чести, ни удовольствия, если бы в ходе расследований выяснилось, что меня ненавидят многие из моих сограждан». Сын Аттилия не только не понес наказания за преступление отца, но всегда находил в Антонине защитника: и эта мягкость возымела действие. Больше не упоминается ни об одном заговоре против государя, который так благородно мстил.

Антонин также столкнулся с несколькими восстаниями – как со стороны иудеев, так и в Ахайе и Египте. Ему пришлось усмирять мавров, даков, некоторые германские племена; и сдерживать аланов, которые неоднократно пытались нарушить мир империи со стороны Верхней Азии. В Британии нужно было остановить набеги бригантов, которые восстали и опустошали территории, оставшиеся верными. Но ни одно из этих военных движений не имело серьезных последствий; некоторые были просто мятежами, которые он подавил без кровопролития, исключительно благодаря твердости неизменно последовательного поведения. Он завершал войны, не покидая Рима или, по крайней мере, Италии, используя своих легатов, которые повсюду без труда и без всякого риска одерживали успехи, желанные для императора, вовсе не жаждавшего завоеваний. Это Лоллий Урбик под его началом победил бригантов. Этот полководец немного отодвинул границы Римской империи на острове; и за стеной Адриана построил новую, которая, как полагают, простиралась наискось от реки Эск до устья Твида. Римляне мало заботились о присоединении остальной части острова, извлекая мало пользы даже из той части, которой владели.

В целом страсть к расширению их империи слабо трогала их в те времена, о которых я рассказываю; и все императоры, о которых я говорил, за исключением Траяна, следовали в этом пункте максиме Августа. Они владели прекраснейшей частью вселенной и не могли расширяться, не встречая варварских и бедных народов, завоевание которых стало бы для них скорее обузой, чем преимуществом. Аппиан, писавший при Антонине, говорит, что видел в Риме послов некоторых из этих народов, которые просили быть принятыми в число подданных империи, и чьи предложения были отклонены. Императоры справедливо полагали, что истинный и надежный способ увеличить их величие – это сделать цветущими благодаря земледелию и торговле богатые и обширные территории, которые им подчинялись.

Незначительные экспедиции, которыми Антонину пришлось руководить по своим приказам, так мало нарушили спокойствие империи, что не помешали его правлению считаться полностью мирным. Этот государь любил мир по вкусу и по размышлению, и часто с удовольствием повторял слова Сципиона, которые он спас от забвения. «Я предпочитаю, – говорил он, – сохранить одного гражданина, чем убить тысячу врагов». Он имел удовольствие наслаждаться этим желанным миром, и, не будучи отвлечен заботами, которые влечет за собой война, ничто не мешало ему заниматься исключительно мыслью о счастье народов, ему подвластных.

Он отдался этому полностью, управляя государством с тем же вниманием и бдительностью, с какими хороший отец семейства управляет своим домом. Враг притеснений, он обязывал управителей вести себя скромно при сборе налогов: он выслушивал жалобы на них; строго наказывал тех, кто оказывался виновным в несправедливостях, и никогда не радовался выгоде, которая вела к угнетению народа. Кроме того, его было очень трудно обмануть, потому что он сам вникал во все дела. К нему обращались напрямую, без необходимости проходить через посредников; он был в курсе всех дел, как государства в целом, так и каждой провинции; и придворные не могли продать свое влияние, которого они не имели при столь проницательном и усердном государе.

Это не значит, что он не советовался: он никогда не принимал решения по важному вопросу, не посоветовавшись с друзьями; но он не позволял вести себя слепо и лишь заимствовал чужие идеи, чтобы лучше видеть.

Держась столь высокого и ясного поведения, он не имел никакого интереса скрывать мотивы, которые им двигали, и в каждом случае точно их излагал, будь то в речах, произнесенных в сенате, или в декларациях, вывешенных на публичной площади.

Уверенный в своем величии, он не боялся унизить его народными поступками; и история отметила, что, действительно, он возвышался, казалось бы, унижаясь, и, представляя римлянам императора, который вел себя как гражданин, он не терял чувств почтения и уважения, которые были должны его рангу, а приобретал любовь и привязанность. Верховная власть не произвела в нем никаких изменений. Каким он желал, будучи частным лицом, чтобы государи относились к нему, таким, после возвышения до империи, он показывал себя сенаторам. Если он просил какую-либо должность для себя или своих близких, он не освобождался ни от одной из процедур, предписанных законом или обычаем для кандидатов и их родственников. Он ходил, как Адриан, в общественные бани, которые готовили и нагревали за его счет; и после того, как он выходил, оставлял их в свободном и бесплатном пользовании всего народа. Он общался с друзьями с той же непринужденностью, что и до своего возвышения. Он приглашал их на свои трапезы, ходил есть к ним, звал их на свои виноградники. Эта скромная доброта была добродетелью того времени. Траян задал такой тон; Адриан не отклонялся от него, и Антонин с радостью следовал плану, соответствовавшему склонностям его сердца.

Его мягкость была неизменной и даже превосходила оскорбления. Во время голода толпа, которая, когда у нее не хватает хлеба, теряет рассудок, бросала в него камни: Антонин, вместо того чтобы мстить за оскорбленную власть, предпочел успокоить бунтовщиков, отчитавшись перед ними о мерах, которые он принимал для облегчения народной нужды; и добавил реальную помощь, купив за свой счет зерно, вино и масло, которые раздавал бедным гражданам бесплатно.

Однажды он осматривал дом богатого сенатора по имени Омул, который был консулом при его правлении; и, восхитившись порфировыми колоннами, спросил его, откуда у него такое великолепное украшение. Омул резко ответил: «Помните, когда вы в чужом доме, вы должны быть глухим и немым». Антонин терпеливо перенес эту выходку столь неуважительного сенатора, и в нескольких других случаях с той же мягкостью прощал ему колкие насмешки.

Я приведу еще один пример великодушного терпения Антонина по отношению к софисту, основываясь на свидетельстве Филострата. Когда он был проконсулом Азии, он занял в Смирне дом софиста Полемона, который в то время находился в путешествии. Это был лучший дом в городе. Полемон обладал большим богатством и жил с роскошью, соответствующей его высокомерию. Вернувшись, он был крайне возмущен, обнаружив свой дом занятым проконсулом. Он кричал, неистовствовал и своими горькими жалобами вынудил Антонина среди глубокой ночи искать другое жилье. Адриан, если верить Филострату, достаточно благоволил к Полемону – не только защищал его при жизни, но и после смерти опасался гнева Антонина против этого софиста. Чтобы предотвратить эту опасность, он специально включил в свое завещание пункт, где, упоминая о выборе Антонина в качестве своего сына и преемника, утверждал, что Полемон посоветовал ему это. Однако эта предосторожность была излишней по отношению к Антонину, который осыпал Полемона милостями и лишь в мягких и остроумных шутках напоминал о нанесенной ему обиде. Когда Полемон приехал в Рим, император обнял его и сказал: «Пусть ему дадут жилье, и пусть никто его не тревожит». Один трагический актер пожаловался Антонину на Полемона, который выгнал его из театра. «В котором часу он вас выгнал?» – спросил император. «В полдень», – ответил актер. «Ну что ж, – сказал Антонин, – он выгнал меня из своего дома в полночь, а я проявил терпение».

Этот милосердный государь прибегал к строгости лишь в случае крайней необходимости, и даже тогда смягчал ее настолько, насколько это не вредило поддержанию порядка. Доносчики, по сути своей вредоносная порода, были полностью искоренены в его правление. Таким образом, с исчезновением клеветнических обвинений приговоры и конфискации имущества стали крайне редки. Он настолько избегал пролития крови сенаторов, что когда один из них был уличен в отцеубийстве и вынужден признать свою вину, Антонин, не имея возможности сохранить жизнь такому чудовищу, чтобы хотя бы избавить его от ужасов казни, отправил преступника на необитаемый остров, где тот умер от голода и лишений.

Такое же сочетание строгости и мягкости проявлялось в его обращении с казнокрадами: он конфисковывал их имущество в пользу детей, но с условием, что те возместят ущерб, нанесенный подданным империи.

В его правление произошло несколько бедствий, которые стали испытанием для его сострадательной натуры. Я уже упоминал о голоде; к этому добавились разлив Тибра, сильный пожар в Риме, уничтоживший триста сорок домов, другие пожары в Нарбонне, Антиохии и Картахене, а также землетрясение в Азии, нанесшее большой ущерб нескольким городам и разрушившее в Кизике один из прекраснейших храмов в мире. Антонин сделал все возможное, чтобы облегчить страдания людей, и доказал, что ничто не было для него дороже их благополучия.

Он так боялся обременять народ, что отчасти поэтому никогда не покидал Рим или его окрестности. Главной причиной было то, что, находясь в центре империи, он мог быстрее получать известия и оперативно реагировать на нужды. Но он также добавлял, что путешествия императора, как бы экономны они ни были, неизбежно ложатся тяжким бременем на жителей тех мест, где он останавливается.

При этом доброта Антонина не переходила в слабость. Этот государь, столь мягкий к гражданам, был строг со своими вольноотпущенниками и не позволял им злоупотреблять своим положением. Между его приемными сыновьями, Марком Аврелием и Луцием Коммодом, была разительная разница в достоинствах, и Антонин учитывал это в своем отношении к ним. Первого он возвышал, доверял ему, назначил своим преемником; второму же давал лишь то, чего не мог ему отказать. Он сделал его квестором и дважды консулом, но не допустил в сенат до квестуры. Отправляясь в свои загородные имения, он не разрешал Коммоду ехать с собой в одной колеснице, а велел ему следовать с префектом претория. Он не дал ему титула Цезаря и не упомянул в завещании. Словом, за почти двадцать три года правления Антонина Коммод жил во дворце как частное лицо, не имея иных привилегий, кроме звания сына императора.

Одной из черт хороших правителей является бережное отношение к государственной казне. Веспасиан и Траян у римлян, Генрих IV у нас – тому подтверждение. Антонин довел эту разумную экономию до совершенства. Он взошел на трон с большим личным состоянием и щедро тратил его, чтобы не обременять общественную казну. По случаю своего усыновления Адриан, по обычаю, пообещал народу денежные раздачи; Антонин выплатил их из своих средств. Когда его жена Фаустина упрекнула его за это, он ответил: «Ты мыслишь неблагородно. Разве ты не понимаешь, что с тех пор, как мы получили власть, мы лишились права собственности даже на то, чем владели раньше?» Действительно, он передал свое состояние государству [1], оставив себе и своей дочери Фаустине, выданной за Марка Аврелия, лишь право пользования доходами.

Когда он останавливался в загородных имениях, то выбирал свои собственные, как в бытность частным лицом. Считая драгоценную утварь и украшения короны мертвым капиталом, а императорские виллы – лишь поводом для расходов, он продал значительную их часть, чтобы пополнить казну. В результате, умирая, он оставил ее весьма богатой, хотя его личное состояние уменьшилось из-за щедрот.

Он не терпел необоснованных пенсий из государственной казны и отменил многие из них, говоря, что нет ничего более недостойного и даже жестокого, чем когда республику «разъедают» (его выражение) те, кто не приносит ей пользы. Среди тех, чьи пенсии он сократил за чрезмерность, был лирический поэт Мезомед.

Но этот мудрый государь не впадал в крайности: стремление к накоплению не приводило его к несправедливости и не иссякало источник разумной щедрости. Он не принимал завещаний тех, у кого были дети. Он установил жалованье и почетные звания для учителей красноречия и философии во всех провинциях. Он полностью освободил Италию и наполовину уменьшил подать, которую провинции платили императору при его вступлении на престол. Он выдавал войскам положенные денежные раздачи. Он учредил фонды для бесплатного воспитания девочек, названных фаустинианками в честь своей супруги. Он жертвовал крупные суммы многим городам на строительство новых и восстановление старых сооружений. Он назначал пенсии бедным сенаторам и помогал должностным лицам покрывать расходы, связанные с их обязанностями. Так он сочетал бережливость без скупости и щедрость без расточительства.

Он не считал излишними расходы на игры, которые радовали народ. Он устраивал бои зверей, в одном из которых было убито сто львов сразу. Он заботился о том, чтобы со всех концов света привозить в Рим самых необычных животных – крокодилов, гиппопотамов, носорогов, слонов, тигров – для увеселения толпы. Не говоря уже о представлениях пантомимов, которые он любил и которые служили ему развлечением. Однако он не одобрял чрезмерной роскоши в играх и ограничил допустимые расходы на гладиаторские бои определенной суммой.

Хотя он и не имел страсти к строительству, тем не менее украсил Рим несколькими зданиями, среди которых, пожалуй, наиболее достойным внимания является храм в честь Адриана. Он также завершил то, что оставалось недостроенным в гробнице своего предшественника. В различных городах Италии он возводил полезные сооружения. Ним, родина его предков, с большой долей вероятности приписывает ему два самых великолепных памятника римского величия, сохранившихся до наших дней, – амфитеатр и Пон-дю-Гар. Антонин также расширил и наделил привилегиями городок Паллантеум в Аркадии, который из-за Эвандра считался колыбелью Рима. Он превратил его в город, даровав ему право управляться по своим законам и освобождение от податей.

Зрелость и мудрость, направлявшие все поступки Антонина, породили в нем совершенное равновесие духа – черту, наиболее характерную для высшей добродетели. Он всегда оставался неизменным: ни капризов, ни перепадов настроения. Его друзьям не приходилось опасаться внезапных вспышек, которые превращали двор Адриана в бурное море. Он с величайшей тщательностью выбирал тех, кого назначал на должности. Но, однажды получив пост, они могли быть уверены, что останутся на своем месте столько, сколько сочтут нужным, пользуясь всяческим благоволением принцепса. Только порок навлекал на них немилость, которая даже в отношении дурных людей не сопровождалась суровостью. Во всех остальных случаях он сохранял каждого на его должности. Взойдя на престол, он не сместил никого из тех, кого Адриан поставил у власти: так, Гавий Максим оставался префектом претория в течение двадцати лет.

Известно, что он, при содействии искуснейших юристов своего времени, издал множество указов, направленных на упорядочение и совершенствование юриспруденции в различных вопросах. Однако подробности их малоизвестны, и я упомяну здесь лишь три из этих установлений. Впрочем, остается неясным, принадлежит ли последний из них Титу Антонину или его преемнику Марку Аврелию, который у древних авторов также носит имя Антонина.

Итак, во-первых, император, о котором я пишу, запретил вторично привлекать к суду человека за преступление, по которому он уже был оправдан: мудрый закон, устраняющий опасность бесконечных преследований и обеспечивающий спокойствие, купленное риском судебного разбирательства по уголовному делу.

Второе установление, которое я должен упомянуть, смягчило суровость римского права в случае, выгодном для казны. Если отец становился римским гражданином, а его дети по какой-либо причине не меняли своего статуса и оставались гражданами своей прежней родины, он не мог сделать их своими наследниками: его имущество должно было перейти к другим семьям или же пополнить императорскую казну. Таким образом, человеческий закон в какой-то мере отменял право природы. Антонин, не принимая во внимание выгоду для своей казны, восстановил естественный порядок вещей и постановил, чтобы почет, достигнутый отцом, не вредил его детям.

Третий указ, сохраненный для нас святым Августином, касался дел о прелюбодеянии. Он устанавливал правило, что если муж привлекает жену к суду за нарушение супружеской верности, судья должен исследовать, соблюдал ли сам муж верность своей жене; и если оба оказывались виновными, оба подлежали наказанию. «Ибо, – говорил император, – мне кажется совершенно несправедливым, чтобы муж требовал от жены соблюдения обязательства, которого сам не выполняет». Этот закон, заслуживший похвалу святого Августина, мог бы напугать испорченные нравы. Хотя следует признать, что прелюбодеяние жены наносит гражданскому обществу более тяжкий урон, все же само по себе преступление одинаково с обеих сторон и одинаково осуждается здравой моралью.

Антонин был справедлив даже к христианам, которых всеобщее предубеждение тогда обрекало на всеобщую ненависть. Далекий от того ложного рвения, которое внушает суеверие, он не только не издавал против них указов о гонениях, но и защищал их от слепой ярости толпы и несправедливости римских магистратов. Ибо зависть к их добродетели и клеветы, которыми старались их очернить, постоянно вызывали бури, ставившие их в непрерывную опасность гибели и действительно приведшие многих к мученичеству. Это побудило святого Иустина представить императору великодушную и превосходную апологию христиан: и, кажется, Антонин был тронут ею. Достоверно известно, что он направил рескрипты нескольким городам Греции, чтобы прекратить мятежные волнения против невинных; у Евсевия сохранился тот, который он адресовал народам Малой Азии по тому же поводу. В нем он открыто встает на защиту христиан, хвалит верность, которую они хранят своему Богу, мужество, заставляющее их презирать смерть, и даже обращает похвалы их добродетели в укор порокам их гонителей. Он завершает свой указ заявлением, что имя христианина само по себе не является преступлением, и если кто-то предстанет перед судом только по этой причине, он должен быть отпущен оправданным, а его обвинитель – наказан. Казалось, этому государю оставалось сделать лишь один шаг, чтобы полностью познать и принять истину. Но суды Божии непостижимы, и нам подобает благоговеть перед ними.

Легко понять, что государь, осуществлявший план правления, который я только что изложил, был горячо любим своими подданными. Антонин также пользовался уважением иностранцев, хотя никогда не вел войн, по крайней мере наступательных. Слава его справедливости дала ему власть над соседними с империей царями и народами, которую он не смог бы приобрести оружием. Фарасман, царь Иберии, прибыл приветствовать его в Риме и выказал ему больше почтения, чем Адриану. Пакора он поставил царем лазов, народа Колхиды. Царь парфян готовился начать войну с армянами: Антонин остановил его простым письмом – и это несмотря на то, что не питал к нему мягкой снисходительности и отказался вернуть ему золотой трон, отнятый Траяном у Хосроя. Индийцы, бактрийцы, гирканцы присылали к нему посольства. Варварские народы на границах, вместо того чтобы вершить правосудие оружием, избирали его арбитром в своих притязаниях и спорах. Антонина справедливо сравнивали с Нумой: и не последней чертой сходства между этими двумя государями было то, что мудрость каждого из них стала как бы плодоносным источником, откуда любовь к миру и добродетельные чувства распространялись на все их окружение, водворяя вокруг них спокойствие и мир.

Частная жизнь Антонина, о некоторых особенностях которой я уже рассказал, соответствовала мудрости, с которой он управлял государственными делами. Его стол был скромен, без роскоши. Для обслуживания его он не использовал иных слуг и поставщиков, кроме тех, что были у него, когда он был частным лицом. Он приглашал к столу друзей, но не стеснял их свободы и не находил дурным, если они, будучи приглашены, извинялись и не приходили. Утром ему нужно было что-нибудь съесть, чтобы поддерживать силы для работы до обеда: и это был сухой хлеб. Его развлечения, если не считать игр пантомимов, осуждаемых строгостью христианской и даже философской морали, были безобидны: рыбалка, охота, прогулки, беседы с друзьями.

Его нравы не были совершенно безупречны. В «Капитолинских жизнеописаниях» упоминается о наложнице этого государя [2]; а согласно свидетельству Марка Аврелия, он быстро оставил еще более предосудительный порок, в то время весьма распространенный в Риме, – что предполагает, что сначала он ему предавался. Вот, собственно, и все упреки, которые делает ему история; если только не считать законным поводом для порицания его чрезмерную снисходительность к жене, чье поведение не украшало трон. Пока она была жива, он терпеливо сносил ту чрезмерную свободу, которую она себе позволяла: он согласился, чтобы она была удостоена титула Августы, когда сам достиг власти; а когда эта принцесса умерла через три года, он велел воздать ей божеские почести со всеми атрибутами храма, жриц, золотых и серебряных статуй. Это было проявлением либо слабости привязанности, либо притворного неведения того, что знали все.

Некоторые также пытались поставить ему в вину его чрезмерную, как они утверждали, даже до scrupule, точность: и остряки, которых это, возможно, стесняло, говорили, что он режет горошину на четыре части. Но тем, для кого безразлично все, кроме собственной выгоды и удовольствия, легко выставлять в смешном виде заботливость и бдительность, внушаемые добродетелью. У Антонина была великая душа и возвышенный ум; а такой характер несовместим с мелочностью.

Мне осталось рассказать немногое об этом государе до самой его смерти; и это факты, касающиеся по большей части его приемных сыновей – Марка Аврелия и Луция Коммода.

Сразу после смерти Адриана Антонин дал понять Марку Аврелию особыми знаками, какое исключительное уважение он к нему питает и какое предпочтение оказывает ему перед его братом. Адриан устроил браки этих двух юных принцев. Марк Аврелий должен был жениться на дочери Цезаря Вера, а Коммод – на дочери Антонина. Новый император решил разрушить эти планы и, воспользовавшись предлогом, который предоставляла ему слишком юная ещё возраст Коммода (ему было тогда всего семь-восемь лет), велел зондировать Марка Аврелия относительно намерения избрать его своим зятем. Тот, быть может, удерживаемый уважением к распоряжениям Адриана, попросил времени, чтобы обдумать столь выгодное предложение. После размышлений он дал согласие и тем самым всё более упрочил своё право наследования империи; но он приобрёл супругу, которая сильно повредила его репутации. Мы не можем сказать, был ли брак заключён немедленно или пришлось ждать несколько лет. Мы не знаем точно возраста Фаустины, дочери Антонина. Мы видим, что восемь лет спустя у Марка Аврелия уже была от неё дочь, по-видимому, Луцилла, впоследствии вышедшая замуж за Коммода и таким образом ставшая супругой того, кто по первоначальному плану должен был жениться на её матери.

Но когда бы ни был заключён брак Марка Аврелия с Фаустиной, как только он был решён, то есть уже в год, последовавший за смертью Адриана, Антонин осыпал своего зятя всевозможными почестями. Он назвал его Цезарем, назначил консулом на следующий год вместе с собой, сделал его главой одной из центурий римских всадников, и когда молодой принц в этом качестве устроил вместе с коллегами игры для народа, император занял место рядом с ним. Антонин также предоставил Марку Аврелию дом, несмотря на видимое его отвращение к пышности и великолепию; он дал ему в жилище дворец Тиберия и через четыре года украсил его вторым консульством, в котором вновь пожелал быть его коллегой.

В то же время, как он несколько насиловал скромность Марка Аврелия блеском, которым его окружал, он не пренебрегал и поддержкой его любимого стремления к изучению философии. Ибо ни удача, ни высокие должности не изменили вкуса нового Цезаря к прекрасным знаниям, которые совершенствуют сердце человека, давая ему почувствовать всю красоту добродетели. Осыпанный почестями и предназначенный к верховной власти, он продолжал упражняться в этой поистине высокой науке и жадно впитывал уроки самых искусных в этом роде наставников. Антонин, чтобы удовлетворить его, выписал для него из Халкиды в Сирии знаменитого стоика по имени Аполлоний.

Марк Аврелий свидетельствует, что многим обязан этому философу. Он говорит, что научился у него всему, что обещает стоицизм: стойкости в жизненных невзгодах, возвышенности чувств и даже сочетанию мягкости с благородством мужества. История говорит об Аполлонии не столь лестно. Его обвиняют в жадности, в том, что он дорого брал за свои уроки, и в педантичной надменности, которая вызывала жалость у Антонина и становилась предметом его насмешек. Ибо, когда этот стоик прибыл в Рим, император, призвав его, чтобы вручить ему своего auguste ученика, Аполлоний с надменностью, которая в наших нравах должна казаться весьма удивительной, ответил: «Не учителю искать ученика, а ученику – учителя». Антонин, когда ему передали этот ответ, рассмеялся и сказал: «Аполлоний смог добраться из Сирии в Рим, но не может проделать путь от своего дома до дворца».

Этот государь умел оценивать каждую вещь по её истинной цене: и если надменность казалась ему достойной презрения, то доброта была уверена в его уважении. Однажды Марк Аврелий оплакивал смерть того, кто воспитал его в детстве, и придворные упрекали его за эту чувствительность как за слабость. «Позвольте ему быть человеком, – сказал Антонин, – ибо ни высокое положение, ни философия не заглушают чувства».

Он дал себе время хорошо узнать Марка Аврелия, прежде чем сообщить ему титулы, которые у римлян составляли верховную власть. Только спустя девять лет после его усыновления этот молодой принц, дважды консул, двадцати шести лет, женатый и уже отец дочери, получил трибунскую власть и проконсульские полномочия. И чтобы народы искренне разделили радость этого события, император простил все оставшиеся долги фиску и сжёг, как в подобном случае поступил Адриан, реестры, в которых эти долги были зафиксированы.

В том же году, который римляне считали девятисотым со дня основания города, Антонин с большой пышностью отпраздновал вековые игры.

Марк Аврелий был вполне достоин почестей, которыми Антонин почти уравнивал его с собой. Ни один сын не был более покорен своему отцу. В течение почти двадцати трёх лет, которые он прожил с ним, будь то в городе или в деревне, он ночевал вне дома лишь две ночи; и вёл себя всегда с такой честностью, скромностью и мудростью, что каждый день добавлял новую степень к уважению и привязанности, которые Антонин к нему питал.

Поэтому он пользовался его полным доверием. Император призывал его на все советы, делил с ним управление всеми делами, не давал ни одной должности, никого не назначал иначе как с его согласия. Антонин и Марк Аврелий возобновляли прекрасный пример, который Веспасиан и Тит подали вселенной. Видели, как отец и сын совместно обладают и осуществляют верховную власть – без недоверия, без корыстолюбия, без подозрений, с спокойствием и миром, которые доказывали превосходную добродетель того и другого. Пытались внушить Антонину подозрения; ибо даже при дворах лучших государей никогда не было недостатка в создателях раздоров, которые стремятся продвинуться благодаря смуте, которую сами же вызывают. В частности, Онул (без сомнения, тот самый, о чьей грубой откровенности я уже рассказывал), увидев мать Марка Аврелия, которая молилась статуе Аполлона в саду, осмелился сказать императору: «Вот женщина, которая просит богов, чтобы вы поскорее умерли и её сын мог царствовать». Но речи злонамеренных не произвели на Антонина никакого впечатления и нисколько не уменьшили доверия, которое он так справедливо питал к Марку Аврелию.

Что касается Коммода, то он, как я уже говорил, был совершенно иного характера, чем его брат. Воспитанный со всеми заботами, подобающими его высокому положению, обученный лучшими учителями грамматике, ораторскому искусству, философии, он мало преуспел во всех этих науках – не столько из-за неспособности, сколько из-за отсутствия прилежания. Он имел явную склонность к удовольствиям: страстно любил цирковые игры, бои гладиаторов, всевозможные зрелища; наслаждения и забавы занимали его целиком, и он блистал в легкомыслии.

Антонин был глубоко огорчен этими пороками Коммода; и хотя он признавал в нем некоторые добрые качества – простодушный нрав, уступчивость, позволявшую им довольно легко управлять им, – похоже, он держал его в своем дворце лишь из уважения к памяти Адриана, который велел ему усыновить его. Верность своим обязательствам руководила им, а не привязанность.

Как только он позволил ему пользоваться званием и положением своего сына, он не мог не оказывать ему почестей. В день, когда он даровал ему тогу совершеннолетия, он раздал народу щедрые подарки; но, словно опасаясь, что честь этого деяния достанется Коммоду, он придумал иной повод для своей щедрости, выбрав этот же день для освящения храма, который он построил в честь Адриана. На играх, устроенных Коммодом во время его квестуры, Антонин посадил его между собой и Марком Аврелием. Я уже говорил, что он удостоил его двух консульств. Но все это не выводило его из частного положения: Антонин не дал ему ни одного титула, который указывал бы на право императорской власти.

Коммод был консулом во второй раз вместе со своим братом Марком Аврелием, который был консулом в третий раз, когда наступила смерть Антонина. Этот государь дожил до возраста более семидесяти трех лет, не испытывая никаких недугов, за исключением довольно частых мигреней, которые вынуждали его прерывать занятия делами; но как только боль проходила, он возвращался к работе с новой силой. В марте 912 года от основания Рима, на двадцать третьем году своего правления, находясь в Лории – загородном доме, который он особенно любил, потому что был там воспитан, – он почувствовал ночью недомогание от несварения, а на следующий день у него началась лихорадка. Уже на третий день болезни он ощутил ее опасность и, призвав префектов претория и ближайших друзей, подтвердил в их присутствии свой выбор Марка Аврелия в качестве преемника, поручив ему республику и свою дочь. Он даже как бы заранее передал ему знаки верховного достоинства: чтобы ввести его во владение, он велел перенести в его дом золотую статую Фортуны, которую императоры всегда держали в своей опочивальне. Вскоре лихорадка ударила в голову, и в бреду Антонин говорил только о республике и о царях, которые дали ему повод гневаться на них. Без сомнения, как предполагает г-н де Тиллемон, это был Вологе́з, царь парфян, который более всего занимал его мысли, ибо Вологе́з уже тогда готовился к войне, которую вскоре объявил римлянам.

Кажется, перед смертью у Антонина наступил просветленный промежуток, во время которого, дав пароль преторианскому трибуну – «спокойствие», – он повернулся и умер так же мирно, как если бы просто заснул.

Ему было семьдесят три года, пять месяцев и семнадцать дней: он родился 19 сентября 837 года от основания Рима, а умер 7 марта 912 года. Он начал править 10 июля 889 года, и, следовательно, его правление длилось двадцать два года, семь месяцев и двадцать шесть дней. Его прах был перенесен в мавзолей Адриана; а его два сына и преемника, Марк Аврелий и Луций Вер, поднявшись на ораторскую трибуну, произнесли один за другим надгробные речи.

Хотя он был стар, когда умер, его оплакивали, как будто он был унесен в расцвете лет. Излишне говорить, что ему были оказаны все возможные почести. Его преемнику не нужно было даже убеждать сенаторов в этом. Все наперебой восхваляли его доброту, милосердие, прямоту ума, ровность нрава; и единодушно решили причислить его к лику богов, учредив в его честь храм, жрецов, коллегию антонинианцев, посвященных его культу, и ежегодные празднества в его память. Марк Аврелий и римский сенат пожелали передать грядущим векам чувства, которые они к нему питали, посвятив ему долговечный памятник, существующий и поныне под именем Колонны Антонина и, восстановленный Сикстом V, составляющий одно из украшений Рима.

Но что всего славнее для этого доброго государя, так это то, что благоговение перед его именем было столь велико, что почти целое столетие все императоры желали носить его – даже те, кто не был связан с ним ни кровным родством, ни усыновлением. Это имя было так дорого гражданам и солдатам, что они не считали императором того, кто не называл себя Антонином. Поэтому Септимий Север желал, чтобы с именем Антонина было так же, как с именем Августа, и чтобы оно переходило ко всем, облеченным императорской властью; и действительно, он дал его своим двум сыновьям – Каракалле и Гете. Одним словом, в сознании народа имя Антонина было чем-то более святым и сакральным, чем имя бога; и в самом деле, большинство их богов не могли сравниться с государем, который сделал имя Антонина столь почитаемым.

Я и сам, спустя столько веков, проникнут уважением и любовью к императору, которого можно назвать образцом правителей и чей пример, если бы ему следовали, увековечил бы счастье человеческого рода. Я расстаюсь с ним с сожалением; и надеюсь, что читатель позволит мне привести здесь еще раз описание Антонина, каким его изобразил его достойный преемник Марк Аврелий. Здесь найдутся некоторые новые черты; а те, что я уже указывал, думаю, будет приятно увидеть вновь.

Вот, говорит Марк Аврелий [3], качества, которые я восхищался в своем приемном отце и которые намерен подражать.

Кротость, непоколебимая стойкость в решениях, принятых однажды после зрелого размышления; отвращение к суетной славе и равнодушие к тому, что обычно считается почестями и отличиями; любовь к труду и усердие в его неуклонном продолжении; готовность выслушать любого, кто мог дать ему полезный совет; непреклонная справедливость, всегда стремящаяся воздать каждому по заслугам; умение различать случаи, допускающие снисхождение, от тех, что требуют строгости.

Общительный по духу, он заботился о том, чтобы не стеснять друзей, не обязывал их ни посещать его трапезы, ни сопровождать его в загородных поездках; и если какие-либо причины мешали им это сделать, они, вновь появляясь перед ним, не замечали в нем ни малейшей перемены в отношении к ним. Верный и постоянный в дружбе, он не знал тех порывистых вспышек, которые доходят до страсти, так что с его стороны не приходилось опасаться ни охлаждения, ни капризов.

В советах он тщательно рассматривал дела, и вместо того чтобы довольствоваться первыми впечатлениями, углублялся в предмет и изучал его со всех сторон. Легко довольствуясь тем, что было под рукой, всегда удовлетворенный, ничто не нарушало ясности его души и не мешало ему пользоваться проницательностью, позволявшей ему далеко предвидеть будущее.

Он упорядочивал всё, вникая в мельчайшие детали, без шума, без напыщенности, не придавая вещам больше значения, чем они того заслуживали. Никогда финансы империи не управлялись лучше, чем при его правлении; и он спокойно переносил злые насмешки тех, кто пытался высмеять его поведение в этом отношении.

Лесть не имела над ним власти, и он отменил приветствия, перерождавшиеся в непристойности. Никакого суеверия в почитании божества, никакой унизительной низости в обращении с людьми, никакого стремления завоевать популярность ценой достоинства.

Все его поступки направлялись неизменной мудростью, чуждой крайностей, всегда идущей одной дорогой, не поддающейся соблазну новизны. Его приветливые манеры были естественны, и он не притворялся, ибо они были лишь выражением его истинных чувств.

Никакой пышности во всем, что его окружало: и его пример доказывает, что государю для того, чтобы внушать уважение, не нужны ни стража, ни великолепные одежды, ни статуи, ни внешний блеск; и что, приближаясь, насколько возможно, к образу жизни частного человека, он лишь возвышается и величественнее управляет государственными делами.

Антонин обладал богатым умом, но в той мере, которая подобает государю. Его нельзя было назвать ни ученым, ни ритором, ни софистом, но мудрецом, усовершенствованным прекрасными знаниями и ставшим благодаря полезным размышлениям способным управлять собой и другими.

Он не стремился превосходить в науках, не входящих в круг его обязанностей, и, считая низким завидовать тем, кто посвятил себя их изучению, охотно уступал им первенство в их области и поощрял их успехи.

Он искренне чтил истинных философов и не оскорблял тех, кто злоупотреблял этим именем, чтобы прикрыть свои пороки.

Он разумно заботился о своем здоровье, соблюдая золотую середину между излишней щепетильностью и вредным пренебрежением; и ему удавалось сохранять себя, полагаясь на собственную осмотрительность и лишь в крайних случаях прибегая к помощи врачей.

Твердость его ума делала его устойчивым и постоянным не только в мыслях, но и во внешнем поведении. Те же занятия, те же распорядки, неизменная любовь к тем же местам. Один день его жизни был похож на другой.

Открытый и прямодушный, он не делал тайны из того, что не требовало скрытности; он хранил молчание лишь по веским причинам, особенно в том, что касалось государственных дел.

На вершине величия он не знал роскоши; что же касается жизненных удобств, он пользовался ими просто и лишь тогда, когда они были под рукой; если же они отсутствовали по какой-либо причине, он умел обходиться без них.

Он устраивал игры и зрелища, раздавал подаяния, но с умеренностью, как бы исполняя долг, требуемый обычаем, а не из любви к пышности или желания снискать расположение толпы.

Он возводил общественные сооружения, не из страсти к строительству, а по необходимости или целесообразности.

Неприхотливый в заботах о теле, он не принимал ванн в неурочные часы, не стремился изобретать новые яства для своего стола, не интересовался ни дорогими тканями для одежды, ни зрелищем многочисленной толпы молодых и красивых рабов. Самое простое было для него предпочтительнее.

Без жестокости, без дерзости, без алчности, умеренный во всем, действующий с рассудительностью, спокойствием и осмотрительностью, он заслуживал того, чтобы к нему применили слова, сказанные о Сократе: он один умел воздерживаться и наслаждаться тем, от чего большинство людей не в силах отказаться и чем не умеют разумно пользоваться.

Вот как Марк Аврелий изобразил Тита Антонина, и было бы дерзостью с моей стороны пытаться добавить новые штрихи к этому портрету. Я лишь кратко расскажу о состоянии литературы в столь благодатное правление.

Антонин любил литературу и занимался ею, как только что было сказано, не как профессиональный ученый, а как государственный муж и правитель. Во времена, когда писал Капитолин, то есть при Диоклетиане, сохранились несколько его речей, в которых царило красноречие, достойное его характера и положения.

Благосклонность принцепса и мирное время способствовали расцвету наук, хотя более в области философии, чем в изящной словесности, и более среди греков, чем среди римлян.

Мы не можем назвать ни одного поэта времен Антонина, кроме некоего Юлия Павла, которого Авл Геллий упоминает в нескольких местах и весьма хвалит за ученость – достоинство, не самое главное для поэта. Корнелий Фронтон, наставник Марка Аврелия в латинском красноречии, был знаменитым оратором, даже основателем школы, возродившим вкус к мужественной строгости стиля, от которой отошли его предшественники. Жаль, что до нас не дошло ни одного его сочинения. К тому же времени, хотя, возможно, и без достаточных оснований, относят сократителя Трога Помпея – Юстина, чья заслуга состоит в том, что он сохранил для нас извлечения из утраченного ныне ценного автора.

Греция в это правление дала нам историка, который, конечно, не сравним с авторами лучших времен, но чей труд все же полезен и сегодня. Это Аппиан Александрийский, написавший всю римскую историю до Августа – не как связное и хронологически выверенное повествование, а по частям, распределяя материал согласно странам и народам, с которыми римляне вели войны. Плохой план, вносящий путаницу и затрудняющий восприятие читателя, что легко заметить на примере Второй Пунической войны: у этого автора она так раздроблена, что для полного ее описания надо искать одну часть в книге об испанских войнах, другую – в книге об африканских, а события в Италии составляют отдельную книгу под названием «Война с Ганнибалом».

Самым выдающимся из писавших при Антонине был, без сомнения, Птолемей – астроном и географ, проводивший наблюдения и писавший свои труды в Александрии.

Максим Тирский, платоник, входил в число наставников Марка Аврелия, который отзывался о нем с большой похвалой. По общему мнению ученых, это тот самый Максим, чьи философские рассуждения в духе Платона дошли до нас.

Герод Аттик, афинянин по рождению, блистал не только умом, но и богатством, а также высокими должностями. Его род восходил к Кимону и Мильтиаду. Его отец, Аттик, сначала обладал лишь скромным состоянием, но неожиданный случай позволил ему поддержать блеск своего происхождения. В принадлежавшем ему доме он нашел огромный клад. Эта находка вызвала у него больше страха, чем радости: только что закончилось правление Домициана, при котором такое богатство могло погубить того, кому оно досталось. Но Нерва думал иначе и, когда Аттик сообщил ему о находке и спросил распоряжений, разрешил ему оставить клад. Аттик, будучи человеком благородным, не стал жадно хвататься за этот приятный ответ и в новом письме указал императору, что найденное богатство слишком велико для частного лица. «Пользуйся им без страха и угрызений совести, – ответил император, – оно твое». Аттик, внезапно став богачом и благодаря этому заключивший выгодный брак, тратил свое состояние с царской щедростью. Об этом можно судить по следующему эпизоду.

При Адриане он управлял свободными городами Азии и, видя, что в Троаде не хватает воды, испросил у императора и получил три миллиона драхм [4] на проведение водопровода. Он лично руководил работами, которые велись с большим размахом, так что расходы составили семь миллионов драхм [5] вместо трех. На это поступили жалобы императору, который, казалось, прислушался к ним. Тогда Аттик написал ему, что римский император не должен беспокоиться из-за таких мелочей. «Я даю своему сыну четыре миллиона драхм [6], превышающие выделенную вами сумму, – добавил он, – а мой сын жертвует их городу Троаде». Таков был отец Герада Аттика.

Сам Герод, родившись в богатстве, не сделал его оправданием невежества и праздности. Он с усердием и успехом занимался красноречием на родном языке. Его страсть к успеху была так сильна, что, потерпев неудачу в речи, которую он, еще совсем молодой, произносил перед императором Адрианом на берегу Дуная, он от стыда и отчаяния едва не бросился в реку вниз головой. Однако он взял себя в руки и, рассудив здраво, превратил неудачу в стимул: удвоил усилия, закалился упражнениями, упорным трудом развил природные способности, занимаясь даже за едой и отрывая часы от сна. Так он достиг желанной славы, стал самым знаменитым оратором Греции и был избран учителем греческого красноречия для Марка Аврелия. Хотя его старания мало помогли ученику, увлеченному философией, Антонин вознаградил его, удостоив обычного консульства. Во времена Филострата и даже Суиды сохранялись его речи, письма и другие сочинения, отличавшиеся возвышенным духом и прекрасным дарованием, но сегодня все они утрачены.

Унаследовав от отца огромное состояние, Герод Аттик унаследовал и умение им nobly распоряжаться. Он возводил великолепные памятники, делал богатые пожертвования в храмы Афин, Дельф, Олимпии и других мест Греции, щедро одаривал друзей и, вместо того чтобы копить сокровища, вкладывал их в сердца и благодарность тех, кому помогал. Порой он давал даже недостойным, и Авл Геллий [7] приводит один такой случай, свидетелем которого он был и который я не могу опустить.

Человек в плаще, с длинными волосами и бородой почти до пояса, явился к Героду, когда у него были гости, и попросил денег на хлеб. «Кто вы?» – спросил Герод. Тот с негодованием и упреком ответил, что он философ, и выразил удивление, что его спрашивают о том, что и так очевидно. «Я вижу плащ и бороду, – сказал Герод, – но не вижу философа. Докажите, что вы им являетесь». Тогда некоторые из присутствующих заявили, что знают этого мнимого философа как бродягу и бесстыдного попрошайку, чьим обычным пристанищем была таверна и который, если ему отказывали, не стеснялся осыпать грубыми оскорблениями. «Но все же дадим ему денег, – сказал Герод. – Почтим человечность, даже если он ее позорит». И велел выдать ему сумму, достаточную для пропитания на месяц.

Такова светлая сторона портрета Герада Аттика. Но его достоинства сочетались с недостатками. Он любил роскошь, был сластолюбив, вспыльчив, слаб и малодушен в несчастьях, порой несправедлив – и эти пороки навлекли на него множество неприятностей, запятнавших его репутацию.

Перехожу к правлению Марка Аврелия, чье мудрое и мягкое правление, подобное правлению Антонина, представит нам большее разнообразие событий.

Примечания:

[1] В тексте сказано, что Антонин передал пользование моим имуществом республике, а собственность – своей дочери. Однако Казаубон заметил, что обратное гораздо более вероятно, и г-н де Тильмон последовал его мнению.

[2] КАПИТОЛИН, 8. – Я знаю, что римское право допускало сожительство с наложницами, которые, не будучи замужем, жили с одним свободным мужчиной и только с ним: и дети, рождённые от таких связей, хотя и не считались законными и не имели права наследовать отцу, тем не менее не признавались незаконнорожденными. Если Антонин оставался в этих рамках, законы страны его не осуждали.

[3] МАРК АВРЕЛИЙ, «Размышления», I.

[4] Полтора миллиона ливров.

[5] Три миллиона пятьсот тысяч ливров.

[6] Два миллиона ливров.

[7] АВЛ ГЕЛЛИЙ, «Аттические ночи», IX, 2.