Адриан вернулся в Италию к моменту окончания Иудейской войны. Он больше не покидал её. Болезнь, перешедшая в изнурение и в конце концов приведшая его в могилу, положила конец его беспокойным странствиям и вынудила к покою. Всю жизнь он страдал от частых носовых кровотечений. Сильное кровоизлияние, вскоре осложнившееся водянкой, сделало его больным, и он сам с основанием увидел в этом смертный приговор. Близкая опасность потерять жизнь, с одной стороны, ожесточила его нрав, сделала жестоким или же раскрыла в нём склонность к жестокости; с другой – побудила его срочно искать себе преемника.

Детей у него никогда не было, а его жена Сабина, ненавидевшая его, открыто заявляла, что избегала материнства из страха, чтобы порождение Адриана не стало бичом для вселенной. Вынужденный поэтому избрать преемника по своему усмотрению, он обратил внимание на нескольких кандидатов. Он думал о своём зяте Сервиане, которому, впрочем, было уже девяносто лет; о Фуске, внуке Сервиана; а также о некоторых других. После долгих раздумий он остановился на странном выборе, неприятном для всех и самом неудачном из возможных: он усыновил Луция Цейония Коммода, зятя Нигрина, который некогда участвовал в заговоре против него. В результате усыновления Коммод добавил к своим именам титул Элий Цезарь. Его называют также, и даже чаще, Вером, хотя мы не можем сказать, откуда взялось это имя, которое мы, тем не менее, будем использовать как более известное.

Со стороны происхождения Вере нельзя было сделать никаких упрёков. Хотя первое упоминание имени Цейониев в истории встречается лишь в последние годы правления Августа [1] и связано с катастрофой Вара в Германии, семья нового Цезаря, древняя в Этрурии, прославилась в Риме. Его дед, прадед и многие предки по материнской линии были консулами. Его отец был претором и не достиг консульства лишь из-за преждевременной смерти. Таким образом, знатность Вера превосходила даже знатность самого Адриана и Траяна. Но его нравы были совершенно недостойны высшего положения, а здоровье делало его неспособным к нему.

Красивый лицом, статный, он был более изнежен и женоподобен, чем сами женщины. Он придумал кровать с четырьмя изголовьями, окружённую занавесями из тончайшего льна, усыпанную розами, у которых велел удалять белые части как слишком жёсткие; сам он покрывался одеянием, сотканным из лилий, и умащал всё тело драгоценнейшими благовониями. Его стол, его ложки для яств были также скрыты под грудами лилий и роз. Его поведение соответствовало этой сладострастной изнеженности. У него было множество наложниц; и когда его жена жаловалась на это, он осмелился ответить ей, что титул супруги – это лишь почётное звание, а удовольствий он ищет в другом месте. Его обычным чтением были самые непристойные стихи Овидия, экземпляр которых он всегда держал у своей постели; а Марциал, бесстыдный поэт, был его Вергилием. Несомненно, именно такая жизнь в роскоши породила слухи – правдивые или ложные, – что причиной его усыновления были красота и преступная угодливость по отношению к Адриану.

Он щеголял изысканной роскошью и тем, что называют хорошим вкусом, но что чаще всего служит лишь доказательством и питательной почвой для разврата. Он наряжал своих юных рабов амурами, приделывал крылья своим скороходам и давал им имена ветров, называя одного Бореем, другого Зефиром; и, как обычно бывает, соединяя жестокость с тщеславием, безжалостно изнурял их бесконечными пробегами.

Вер также очень любил наслаждения за столом, и ему приписывают сомнительную честь изобретения или усовершенствования одного весьма хвалимого в то время блюда, состоявшего из свиного брюха, мяса фазана, павлина и кабана, запечённых в тесте.

Единственное достойное похвалы качество Вера – это любовь к литературе, изящество ума, умение хорошо писать как прозой, так и стихами: слабое утешение при таком множестве дурных качеств, которые, окажись Вер у власти, привели бы к ещё большим излишествам.

Порочность души сочеталась у него с плачевным здоровьем. Его мучила кровавая рвота – самый тревожный симптом, указывающий на слабость в настоящем и близкую смерть, а образ его жизни не способствовал ни устранению, ни отсрочке столь опасного недуга.

Выбор, сделанный Адрианом в пользу такого преемника, не мог не вызвать ропота и давал обильную пищу для жалоб и порицаний, особенно со стороны тех, кто сам стремился к чести, доставшейся Веру в ущерб им. Сервиан и Фуск не смогли скрыть своего негодования, и это стоило им жизни. Им стали приписывать преступления: Фуска обвинили в том, что он придавал значение мнимым предзнаменованиям, сулившим ему императорскую власть; Сервиана – в честолюбивых замыслах, выразившихся в том, что он делал подарки дворцовым рабам, садился на императорское кресло у его ложа, нарочито показывался солдатам, демонстрируя, что, несмотря на преклонный возраст, ещё способен действовать. И на основании столь нелепых обвинений дед и внук, один – зять, другой – внучатый племянник императора, один – девяностолетний старец, другой – восемнадцатилетний юноша, были приговорены к смерти. Сервиан, прежде чем принять жестокий приговор, велел принести огонь, на котором сжёг благовония, и, возведя глаза к небу, воскликнул: «О боги! Вы знаете, что я невиновен. Моя месть Адриану – это чтобы он, желая смерти, не мог её достигнуть». Если это проклятие не было выдумано задним числом, то оно стало своего рода пророчеством, которое, как мы увидим, сбылось.

Сервиен и Фуск не были единственными жертвами жестокости Адриана: он принес в жертву своим подозрениям еще многих других – то открыто, то тайными путями. Даже собственные его взгляды бросали тень на окружающих, и достаточно было, чтобы навлечь его ненависть, быть замеченным им как достойный заменить его на престоле. Примерно в то же время императрица Сабина завершила свою всегда несчастливую жизнь трагической смертью, будучи либо отравленной, как я уже говорил, либо вынужденной покончить с собой. Ее муж, ставший причиной ее гибели, тем не менее объявил ее богиней.

Приняв Вера в сыновья, Адриан раздал народу и солдатам четыреста миллионов сестерциев [2]. Он поспешил назначить своего приемного сына претором [3], а затем сделал его консулом сначала в первый, а потом и во второй раз. Сразу после претуры он отправил его командовать в Паннонию, где новый Цезарь снискал некоторую славу и показал, по крайней мере, посредственное понимание военного дела. Наряду с блеском должностей и командования Вер пользовался расположением императорского совета, и ему не отказывали ни в чем, о чем он просил даже письменно.

Но среди всех этих успехов его здоровье день ото дня ухудшалось и грозило полным крахом. Адриан понял, что ошибся, возлагая на него надежды, и высказался об этом. «Мы потеряли, – сказал он [4], – четыреста миллионов сестерциев, потраченных на Вера. Мы оперлись на стену, которая рушится и которая, далеко не будучи способной поддержать республику, не может даже удержать нас самих». А в другом случае, намекая на обычный для Цезарей апофеоз после смерти, он добавил: «Я не приобрел себе сына [5], – я добавил нового бога на Олимп».

Говорят, он даже намеревался отменить усыновление Вера и сделать другой выбор, и это мне кажется вполне вероятным. Хотя Адриан любил Вера и, казалось, скорбел о его смерти, он был настолько переменчив и так легко переходил от одной мысли к совершенно противоположной, что мне не кажется удивительным, если он искренне сожалел о том, кого, возможно, лишил бы титула, не помешай этому смерть. Вер же встревожился. Огорчение, вызванное словами Адриана, ухудшило его состояние, а опала префекта претория, смещенного за то, что передал ему услышанное, лишь подтвердила правдивость этого слишком верного донесения.

Эта печаль, усугубленная болезнью, свела его в могилу. Он подготовил или заучил речь, чтобы поблагодарить Адриана в сенате 1 января. В ночь перед этим, приняв лекарство, которое, как он думал, облегчит его страдания, он внезапно умер от кровавой рвоты, возможно, спровоцированной этим средством. Адриан, хотя и был тронут его смертью, запретил публичный траур из-за совпадения с обновлением обетов, которые приносились в те же дни за процветание императора и империи. Это была радостная церемония, которую не следовало омрачать знаками общественной скорби. Впрочем, Адриан распорядился воздать памяти Вера все почести, полагающиеся императорам. Он причислил его к богам, приказал воздвигнуть колоссальные статуи во всех частях империи и храмы в нескольких городах.

Вер не наслаждался своим положением и трех полных лет, ибо не мог быть усыновлен ранее 886 года от основания Рима, а умер 1 января 889 года. Он оставил сына, которого мы увидим царствующим вместе с Марком Аврелием.

Смерть Вера стала великим благом для республики. Она не только избавила ее от принцепса, который сделал бы ее несчастной, но и стала поводом обрести мудрейшего и совершеннейшего из императоров. И можно сказать, что Адриан, достойный похвал во многих отношениях, но запятнанный тяжкими пороками, искупил все свои прегрешения перед государством, усыновив Тита Антонина.

Антонин, следуя тогдашнему обычаю, носил множество имен. Его звали Тит Аврелий Фульвий Бойоний Антонин. Имя Цезаря он получил через усыновление, имя Августа – через восшествие на престол, а прозвище Пий, означающее доброе сердце, благородную душу, чуткую к дружбе и признательности, особенно к семье и отечеству, он заслужил благодаря превосходным качествам своего характера.

Наша Галлия имела честь дать Риму в лице Антонина лучшего из его принцепсов, ибо по отцовской линии он происходил из города Немауса (Ним).

Оба его деда были консулами; его отец также достиг этой высшей должности; через родственные связи он был связан со всем, что было тогда наиболее знаменитого в Риме. Но главное и самое прочное величие его семьи заключалось в том, что добродетель в ней была наследственной. Его отец, по словам Спартиана, прославился чистотой и непорочностью нравов; а его дед по матери, Аррий Антонин, по свидетельству Плиния Младшего, сочетал в себе нежнейшую любезность с блеском добродетелей и высоких званий.

«Вы были консулом дважды, – пишет Плиний в одном из своих писем к Аррию [6], – и консулом, подобным тем, что были в древней республике. Вы управляли Азией в звании проконсула с такой славой, что, не желая оскорбить вашу скромность, я не скажу, будто никто не мог достичь её; но если найдётся два или три человека среди ваших предшественников и преемников, которые сравнялись с вами, это уже много. Вы занимаете место среди первых граждан города благодаря безупречной жизни и уважению, которое внушают ваши заслуги и возраст. Вот уже немало причин для нашего почтения: но я восхищаюсь вами ещё более в ваших занятиях для отдыха: ибо смягчать строгость нравов, столь в вас заметную, столь же великой мягкостью и соединять изящество с совершенной твёрдостью ума и характера – это крайне редко и трудно; это даётся только людям превосходным».

Эта похвала справедлива. Все помнят достоинство и мудрость приветствия, с которым Аррий обратился к своему другу Нерве, когда тот был возведён на престол; а его развлечения свидетельствовали о вкусе и изяществе. Он проводил досуг, сочиняя небольшие стихотворения на греческом, в которых блистали такая элегантность и тонкость, что, если верить Плинию, даже Афины не были столь аттическими. Тот же Плиний [7], переведя несколько из них на латинский, признавал, что его перевод значительно уступает красоте оригинала.

Тит Антонин, происходивший из столь благородного рода, полностью оправдал его честь. Оставшись без отца в раннем возрасте, а после того, как его мать вновь вышла замуж, он сначала воспитывался под надзором своего деда по отцу; а после его смерти Аррий, дед по матери, взял его в свой дом и завершил его образование. С детства Антонин проявлял счастливый нрав – мягкий, приятный, исполненный должного почтения ко всем родным. Тем самым он снискал их любовь, и они доказали это на деле. Его отчим (то есть второй муж его матери), а также многие кузены и родственники сделали его своим наследником.

По мере того как раскрывался его характер, он заслуживал всё большего уважения, и, достигнув зрелого возраста, соединил в себе все преимущества тела и духа, которые могли склонить в его пользу общественное мнение: приятное и в то же время величественное лицо, украшенный ум, умение говорить с достоинством и изяществом, кротость нравов, совершенную умеренность. Бескорыстный, справедливый, враг несправедливости, щедрый и благодетельный, возрождая вкус древних римлян к невинным занятиям земледелием, он не впадал ни в какие излишества, не знал никакой аффектации: он был от природы таким, каким и должен был быть, и тщеславие не играло никакой роли в его поступках.

Он был бы ещё счастливее, если бы свет христианства, сиявший тогда с величайшей яркостью, научил его освящать столь многие нравственные добродетели более высокими и возвышенными принципами, восходящими к самому Богу.

Его хвалят за то, что он довольствовался при займах самыми умеренными процентами, какие только были в обычае. Законы Рима дозволяли ростовщичество, и те, кто считались самыми порядочными людьми, часто практиковали его с суровостью. Поэтому следует быть благодарным Антонину за то, что он, по крайней мере в том, что касалось его самого, положил предел злоупотреблению, несправедливости которого, однако, не осознавал.

Его происхождение предопределяло ему высокие должности, и он исполнял их достойно. После консульства, завершив карьеру почестей, он охотно проводил большую часть года в своих поместьях. Но, хотя он и не стремился выставлять себя напоказ, его достоинства не позволяли о нём забыть. Адриан избрал его одним из четырёх консуляров, которым поручил управление Италией, и позаботился назначить ему именно тот округ, где находились его владения, чтобы этот уважаемый человек мог исполнять свои обязанности без особых хлопот, соединяя удобство с блеском.

Затем он стал, как и его дед, проконсулом Азии и вёл себя там так, что превзошёл даже славу, которую Аррий приобрёл в этой провинции. По возвращении из Азии он продолжал пользоваться величайшим уважением Адриана, который часто призывал его в свой совет; историк замечает, что во всех обсуждениях Антонин всегда склонялся к наиболее мягкому решению.

Столь достойный человек был не слишком счастлив в семейной жизни. Он женился на Аннии Фаустине, женщине знатного происхождения, но чьё поведение не соответствовало ни её собственному достоинству, ни добродетели и мудрости её мужа. Он избегал скандалов и считал нужным заглушать своё горе молчанием. Тем не менее, он не переставал оказывать любовь и уважение своему тестю, Аннию Веру, поддерживая его в старости и даже подставляя руку, чтобы помочь ему дойти до сената. Говорят, что это проявление сыновней почтительности доставило ему прозвище «Пий» (Благочестивый) и усыновление Адрианом; но он заслужил и то, и другое по многим причинам.

От его брака у него было четверо детей: два сына и две дочери. Сыновья умерли в очень юном возрасте. Из двух дочерей старшая, выданная за Лансия Силана, также скончалась, когда он отправлялся в проконсульство Азии. Вторая – печально известная Фаустина, которая, выйдя замуж за Марка Аврелия, повторила и даже превзошла дурной пример своей матери.

После смерти Элия Вера Адриан, вынужденный искать опору как для себя, так и для республики, обратил взор на Антонина. Возможно, он задумывался об этом ещё при жизни Вера, чьё здоровье не внушало ему доверия. Личные качества Антонина, несомненно, стали главными причинами, повлиявшими на решение Адриана. Однако можно предположить, что соображения родства также сыграли свою роль, если верно (как пытаются доказать некоторые медали), что Матидия, внучатая племянница Траяна и сестра императрицы Сабины, была тёткой Антонина.

Адриан, приняв решение, запросил согласие Антонина, и этому мудрому сенатору потребовалось время, чтобы обдумать, примет ли он право наследования первого места во вселенной. Когда всё было улажено, император, чьи недуги редко позволяли ему покидать дворец, собрал большой совет, призвав ведущих сенаторов, и обратился к ним со следующими словами:

«Природа отказала мне в утешении иметь наследников по крови; вы восполнили это, даровав мне сына по закону. И, возможно, свободный выбор усыновления стоит не меньше, чем случай рождения. Элий Вер был для меня сыном, каким я только мог желать. Смерть отняла его у меня, и я нашёл ему достойного преемника, который сможет править вами после меня – человека, рекомендованного своим происхождением, исполненного мягкости, с нежным сердцем, ясным умом, ныне в расцвете лет, от которого вам не придётся опасаться ни юношеской вспыльчивости, ни старческой медлительности. С детства он научился уважать законы, а на различных должностях, которые занимал, вёл себя мудро и приобрёл большой опыт. Таким образом, он сведущ во всём, что касается управления государственными делами, и готов применить свои знания. Эти качества вполне указывают на Аврелия Антонина, здесь присутствующего, сколь скромнейшего из людей, для которого ничто не было дальше от мыслей, чем то возвышение, к которому я его предназначаю. Но, несмотря на его любовь к покою, я надеюсь, что он не откажет ни моим нуждам, ни нуждам государства и, преодолев нежелание, примет бремя, которое я на него возлагаю».

Так Антонин был усыновлён 25 февраля, вскоре после смерти Вера, и Адриан немедленно сделал его своим соправителем в проконсульской и трибунской власти.

Поскольку у Антонина не было сыновей, Адриан, следуя примеру Августа и желая обеспечить республике несколько опор, потребовал, чтобы тот усыновил сына Вера Цезаря, которому тогда было чуть более семи лет, и Марка Анния, которому было около семнадцати и который впоследствии стал императором Марком Аврелием.

Легко понять, какие причины побудили Адриана пожелать, чтобы сын того, кого он первоначально усыновил, сам был усыновлён Антонином. Он выразился об этом так:

«Я рад [8], что у республики останется хотя бы потомок Вера».

Марк Анний был родственником Адриана: племянником жены Антонина и женихом дочери Вера Цезаря. Но главные его достоинства проистекали из его собственного характера – обаятельного и подававшего самые счастливые надежды в мудрости и добродетели.

Мы не можем точно указать, откуда происходило его родство с Адрианом. Отметим лишь, что он был испанского происхождения; его прадед по отцу, первый в семье, поселившийся в Россе, был родом из Укубиса или Суккубиса, города в Бетике, недалеко от Италики – родины Адриана; и легко предположить, что две семьи из одной местности могли породниться. Это родство, каково бы ни было его происхождение, несомненно, стало причиной благосклонного внимания, которое Адриан оказывал Аннию с ранних лет. Он даровал ему звание и титул римского всадника в шесть лет, а в восемь лет удостоил важного жреческого сана, включив в коллегию салиев. Таким образом, усыновление, введшее его в императорский дом, стало лишь продолжением особой привязанности, которую Адриан всегда к нему питал.

Знатность семьи Анния могла быть древней, и ей приписывают весьма знатное, но, без сомнения, легендарное происхождение – от Нумы. Однако её достоверная известность не восходит далее четвёртого поколения. Анний Вер, прадед нашего героя, перебравшись, как уже сказано, из Укубиса в Рим, достиг претуры. Его дед, носивший то же имя, вознёс славу своего дома на высшую ступень, став патрицием, трижды консулом и префектом города. Его отец умер в молодом возрасте, будучи претором. Он был женат на Домиции Кальвилле Луцилле, дочери Кальвизия Тулла, дважды консула.

Их сын, о котором здесь идет речь, родился 26 апреля 872 года от основания Рима, во второе консульство своего деда. Он был последовательно усыновлен своим прадедом по материнской линии Катилием Севером и дедом по отцу Аннием Вером, так что некоторое время носил имя Катилия, а затем вернулся к родовому имени. Замечено, что имя Вер очень подходило его искренности и любви к истине, проявившимся с детства. Адриан даже счел это имя недостаточным и велел называть его Верриссимусом, то есть «Истиннейшим».

Забота о его воспитании лежала на деде по отцу, которому он в своих философских записках, оставленных нам о самом себе, признается обязанным благородством и мягкостью чувств. Однако, с другой стороны, он причисляет к милостям богов то, что недолго оставался на попечении наложницы, которую содержал этот строгий сенатор и которая могла бы развратить его нравственную чистоту.

Его обучали всем искусствам, способным развить ум и тело. У него были учителя греческой и латинской грамматики, красноречия, философии, юриспруденции, математики, рисования, танцев, музыки; его даже тренировали в борьбе, беге и кулачном бою. Он довольно любил физические упражнения и преуспевал в них. Красноречие и поэзия мало привлекали его, и он благодарит [9] богов за то, что не достиг в них больших успехов, ибо они могли бы привязать его к занятиям, которые он ценил куда меньше философии.

Именно философия заслужила все его уважение и любовь. Он избрал ее твердую, нравоучительную сторону. Будучи от природы серьезным, он не тратил время на отвлеченные и часто пустые вопросы, годные лишь для забавы или удовлетворения любопытства. Он сосредоточился на том, что могло его усовершенствовать: укрепить сердце, обуздать страсти, внушить любовь к долгу, сделать его мягче, благодарнее, дальше от запретных удовольствий и более склонным помогать всем, кто нуждался в его поддержке. Его рвение к этой прекрасной философии было столь велико, что в двенадцать лет он облачился в плащ философа. Он даже хотел вести суровую жизнь аскета: начал спать на голых досках, и лишь с большим трудом мать уговорила его позволить подстилать тюфяк [10]. Неутомимое прилежание в учебе, непрерывный труд и строгий образ жизни подорвали его здоровье – и это единственный упрек, который можно сделать его детству. Он сам рассказывает, что в юности у него шла горлом кровь. Но болезни, вызванные подобными излишествами, не самые трудноизлечимые. Он восстановил силы и, несмотря на постоянную трудовую жизнь, прожил почти до шестидесяти лет.

Видно, что мудрые максимы философии не просто наполняли его память, но и влияли на его поведение. Он оставался верен им: нравы его были безупречны, и если он признает, что в пылу юности любовь имела над ним некоторую власть, то тут же заявляет, что быстро сбросил ее иго.

Он перенял серьезность философа, но без высокомерия. Его прием был предупредительным и любезным не только с друзьями, но и с малознакомыми людьми. Он умел быть добродетельным без гордости, скромным без робости, степенным без сухости.

Все его учителя находили в нем самого благодарного ученика. Правда, они этого заслуживали. Из его собственных записей о том, чему он научился у каждого из них, видно, что их уроки не ограничивались искусством или наукой, которой они формально обучали, но они еще более заботились о воспитании его души и привитии ему всех нравственных и гражданских добродетелей. Поэтому он любил их с нежностью, какой мало примеров. Одной из милостей, за которые он благодарит богов, было то, что они дали ему возможность отблагодарить воспитателей своего детства, воздав каждому по заслугам и не заставляя их долго ждать того, на что они вправе были рассчитывать. Он чтил их при жизни и после смерти. Их изображения в золоте хранились в его домашнем святилище рядом с ларами, а на их могилы он возлагал венки и приносил жертвы.

Самыми знаменитыми из этих учителей были Герод Аттик, греческий оратор, Корнелий Фронтон, латинский оратор, и особенно Юний Рустик, который, помимо знатного происхождения, унаследовал приверженность стоической философии: он, по-видимому, был внуком того, кого казнил Домициан. Аттик и Фронтон стали консулами при Антонине. Рустик же был другом и доверенным лицом принца-ученика, который советовался с ним как в государственных, так и в личных делах, приветствовал его поцелуем раньше, чем первых сановников двора, дважды назначал его консулом и после его смерти убедил сенат воздвигнуть ему статуи. Мне трудно понять, как столь мудрый государь, исполненный уважения и дружбы к Рустику, признается, что не раз гневался на него, но радуется, что не позволил себе ничего такого, о чем пришлось бы жалеть. Возможно, Рустик, наряду со своими достоинствами, обладал суровостью, испытывавшей терпение императора.

Юный Анний также посещал публичные школы риторов и завязал там со многими своими соучениками дружеские связи, которые сохранял верно. Когда он стал императором, то осыпал их благодеяниями, а тех, чье положение не позволяло возвести их в почетные должности, обогатил своими щедротами.

На пятнадцатом году он облачился в мужскую тогу, и тогда же Адриан устроил его брак с дочерью Цезаря Вера. Но из-за слишком юного возраста обеих сторон исполнение этого плана было отложено, а впоследствии он и вовсе расстроился по другим обстоятельствам.

Вскоре после этого Анний был назначен префектом города на время Латинских празднеств. Это была лишь почетная должность, тень магистратуры без реальных полномочий, как я уже отмечал в другом месте. Но все же нужно было играть свою роль, и Анний исполнил ее с возможной скромностью и достоинством.

Примерно в то же время он доказал свое бескорыстие и великодушие по отношению к своей единственной сестре Аннии Корнифиции, уступив ей, по-видимому, в связи с ее замужеством, все отцовское имущество. Его мать осудила эту щедрость и хотела воспрепятствовать ей. На ее увещевания он ответил, что имущества его деда по отцу, чьим приемным сыном и единственным наследником он являлся, ему вполне достаточно: «И я призываю даже вас, – добавил он, – отдать все, чем вы владеете, моей сестре, чтобы ее состояние ни в чем не уступало состоянию ее мужа».

Благодаря столь превосходным качествам, благодаря поведению, во всех отношениях безупречному, Анний сумел так расположить к себе Адриана, что, будь он в более зрелом возрасте ко времени смерти Цезаря Вера, судя по словам Капитолина, император, вероятно, избрал бы его своим преемником. По крайней мере, усыновляя Тита Антонина, он потребовал от него, как я уже говорил, чтобы тот, в свою очередь, усыновил Марка Анния вместе с сыном Элия Вера. И хотя последний уже принадлежал к его семье, будучи сыном его приемного сына, он все же отдал предпочтение и право старшинства Марку Аннию, которого мы впредь будем называть Марком Аврелием, поскольку по усыновлению он принял родовое имя Тита Антонина – Аврелий.

Возвышение не только не вскружило ему голову от гордости и даже не обрадовало его, но опечалило и обеспокоило. Получив приказ переселиться в дом, где Адриан жил до того, как стал императором, он с сожалением покинул сады своей матери, где жил в то время. И когда его слуги, мыслившие совсем иначе, удивились его печали в такой, казалось бы, радостный момент, он объяснил им затруднения, неудобства и опасности императорской власти.

Его новое положение ничего не изменило в его поведении. Он не только проявлял покорность и почтение к своим приемным отцу и деду, но и ко всем своим близким относился с тем же уважением и вниманием, как и прежде. По натуре он любил простоту и скромность и оставался верен им неизменно. Никакой роскоши ни в его доме, ни в экипажах, ни в его одежде: он ничем не отличался от частных лиц. Он продолжал начатые занятия и, несмотря на предназначение к империи, по-прежнему посещал публичные лекции учителей красноречия и философии [11]. Будучи разумно бережливым, он вовсе не считал безумные траты необходимостью своего положения; он сохранял свое наследство, чтобы покрывать истинные нужды и иметь возможность помогать достойным людям хорошо направленными щедротами.

Сразу после усыновления, хотя ему еще не исполнилось семнадцати лет, он был назначен квестором, поскольку Адриан выхлопотал для него у сената освобождение от возрастного ценза.

Распоряжения Адриана относительно своего преемника были весьма мудры и, без сомнения, встретили одобрение всех беспристрастных судей. Но честолюбие несправедливо, и те, кто питал притязания и надежды, не смогли без боли перенести свою неудачу и выказали свое недовольство. История называет, в частности, Катилия Севера, чье имя, кажется, указывает на близкое родство с Марком Аврелием. Это был влиятельный человек, занимавший тогда должность префекта города. Его низкая зависть стоила ему места.

Болезнь Адриана усиливалась и не оставляла ему надежды на отсрочки, которые не могли быть слишком долгими [примечание: буквально «не могли болезненно давать себя очень длинными» – витиеватая форма, характерная для стиля эпохи]. Некоторые средства, которые он использовал и которые Дион – писатель легковерный и малоспособный к суждению – пытался выдать за тайны магии, приносили ему временное облегчение, заставляя избавляться от большого количества воды [прим.: вероятно, речь о мочегонном эффекте]; но вскоре отеки возвращались. Устав от такой печальной жизни и не в силах терпеть состояние, в котором он умирал каждый день, но не мог окончательно умереть, он решил положить конец своим страданиям с помощью меча или яда. Он требовал меч, чтобы пронзить себя, требовал отравленного напитка – но никто не давал ему этого. Антонин запретил исполнять его отчаянные приказы, заявив, что сочтет себя виновным в отцеубийстве, если позволит лишить жизни того, кого обязан любить как отца. Он обращался к самому Адриану с увещеваниями и мольбами и, собрав вокруг него видных придворных и сановников, убеждал и умолял его смягчать страдания терпением, а не усугублять их безрассудным отчаянием. Успеха это не принесло: Адриан предпринял новую попытку покончить с жизнью. Он обратился к некоему Мастору, язигу [прим.: сарматское племя] по происхождению, который, будучи некогда захвачен в плен в одном из сражений, показался ему из-за своей телесной силы и храбрости подходящим для службы на охоте. Адриан призвал этого Мастора и, сочетая ласки с угрозами, заставил его пообещать убить себя. Он даже отметил кистью на своем теле место под грудью – как указал ему его врач Гермоген, – наиболее подходящее для того, чтобы удар меча принес быструю и легкую смерть. Однако, поразмыслив, Мастор отказался и бежал, чтобы не быть вынужденным участвовать в столь опасном деянии. Так Адриан остался в бесплодных сетованиях на то, что, будучи властен над жизнями других, не властен над собственной.

Изобретательная нежность Антонина подсказала ему средство успокоить дух больного – хитрость, не вполне согласную с искренностью, но весьма способную произвести желаемый эффект. К императору явилась женщина, заявившая, что ей во сне было велено отговорить его от самоубийства, ибо он выздоровеет; что, пренебрегши этим божественным повелением, она ослепла; что затем получила второе такое же предупреждение с обещанием возвращения зрения, если она повинуется. Исполнив мнимую миссию, она омыла глаза водой из священного источника и предстала перед Адрианом с ясным взором и здоровыми органами зрения. Чтобы усилить впечатление, та же комедия была разыграна неким мужчиной, специально прибывшим из глубины Паннонии. Неизвестно, стал ли Адриан жертвой этих уловок, но здоровье не вернулось к нему. Он даже впал в приступы безумия: говорят, именно тогда он дал свое имя городу Оресте во Фракии, переименовав его в Адрианополь (нынешний Эдирне), – ибо ему внушили, что для исцеления он должен изгнать безумца [прим.: имеется в виду Орест, чье имя носил город] и занять его место, что он и вообразил совершить, заменив свое имя именем Ореста.

Бешенство Адриана обрушилось на нескольких сенаторов, которых он приговорил к смерти без всякой законной причины. Но их спасла доброта Антонина, который, хотя и был всецело предан воле приемного отца, не счел возможным принести человечность и справедливость в жертву послушанию. Он спрятал тех, чья смерть была предписана, и укрывал их до своего восшествия на престол.

Адриан, несмотря на все страдания, долгое время продолжал привычную работу и занимался государственными делами. Однако, чувствуя, как его изнуренное состояние вредит делам, он часто говорил, что государю следует умирать без болезни [12]. В конце концов он вынужден был сдаться и удалился в Байи, оставив Антонина в Риме во главе управления республикой.

В своем уединении он освободился от всякого режима, ел и пил, что ему нравилось, и этим способом вскоре приблизил смерть, которую так долго желал. Когда он увидел ее приближение, то послал за Антонином и скончался в его объятиях 10 июля 889 года от основания Рима, повторяя громкими криками народную поговорку: «Множество врачей погубило императора». Незадолго до того, как смерть положила конец его дням, он захотел в некотором роде подшутить над ней и сочинил на эту печальную тему легкомысленные стишки, изящество которых можно было бы похвалить, если бы не справедливее было поразиться плачевному ослеплению, которое они выражают. Знаменитый писатель наших дней очень удачно перевел их следующим образом:

Моя душа, моя малютка,

Ты уходишь, дитя мое! И Бог весть, куда.

Ты идешь одинокая и дрожащая. Увы!

Что станет с твоей шаловливой нравом?

Что станется с столькими милыми забавами? [13]

Адриан родился 24 января 807 года от основания Рима и, таким образом, прожил шестьдесят два года, пять месяцев и семнадцать дней. Он царствовал двадцать лет и почти одиннадцать месяцев.

Антонин приказал сжечь его тело в Путеолах, на загородной вилле, некогда принадлежавшей Цицерону, а затем перенес его прах в Рим, чтобы совершить императорские похороны и ходатайствовать о его обожествлении. Сенат вовсе не был расположен удостоить его этой чести. Знатная кровь, пролитая Адрианом в начале и в конце его правления, заставляла ненавидеть его память, и речь шла ни о чем ином, как об отмене его указов как тиранических. Этот шаг мог быть столь же опасным, сколь и жестоким, ведь солдаты любили Адриана. Антонин, со слезами на глазах, умолял сенаторов смягчиться и решительно остановил их план аннулировать все акты Адриана, сказав им: «Один из этих актов – мое усыновление… Вы отмените его, и я не буду вашим императором». Они все еще сопротивлялись обожествлению, но Антонин окончательно склонил их, представив живыми тех их собратьев, которых они считали умершими по приказу Адриана. Он даже не стал приписывать себе эту доброту, заявив, что лишь исполнял волю своего отца, который, будь он жив, отменил бы приговоры, вынесенные слишком поспешно.

Факт было трудно поверить, но, не вдаваясь в подробности, сенат уступил и даровал ненавистному отцу почести, которых для его памяти добивался сын, столь достойный любви.

Сыновняя почтительность, проявленная Антонином в этом важном случае, упоминается как одна из причин, заслуживших ему прозвище Пий (Благочестивый), и это было вполне справедливо.

Таким образом, Адриан был причислен к сонму богов. Его похороны были отпразднованы в Риме со всей пышностью, которую я описал ранее, говоря о похоронах Августа, а его прах был помещен в гробницу, которую он построил для себя сам, потому что, как говорят, мавзолей Августа был уже заполнен. Антонин воздвиг ему храм в Путеолах, где было сожжено его тело, учредил там жрецов, коллегию, игры, которые должны были проводиться каждые пять лет – словом, все почести, которые языческое суеверие воздавало тем, кого считало богами. Жалкая комедия, бесполезная для мертвого и оскорбительная для единого истинного Бога.

Адриан не заслуживал ни божественных почестей, ни, возможно, той ненависти, которую сенат питал к его памяти. Он обладал возвышенным умом, великим пониманием государственного управления, упорством в делах. Он сумел заслужить уважение и любовь войск, среди которых поддерживал дисциплину твердо, но без жестокости. Казнь четырех консуляров в начале его правления и жестокости, которые он совершил или приказал совершить в конце жизни, сильно повредили его славе. Но весьма вероятно, что эти четверо консуляров, от которых он избавился вначале, действительно составляли против него заговор; а его последние жестокости, хотя, несомненно, неоправданные, отчасти следует отнести на счет мучившей его болезни. В целом государство процветало во время его правления: не было мятежей, мало войн, и те не нарушали внутреннего мира. Правление Адриана хвалили бы, если бы он наследовал Домициану; но ему не повезло иметь предшественниками Нерву и Траяна, а преемниками – Антонина и Марка Аврелия.

Он был весьма образованным государем: покровительствовал всем искусствам, но в его время хороший вкус уже был утрачен. Не только исчезло то прекрасное естество, та очаровательная простота, которые отличают великих писателей века Августа, но даже не сохранились и второстепенные красоты, пришедшие на смену прежним в последующие времена: я имею в виду богатство и разнообразие мыслей, а также мужественную силу стиля.

При Адрине мы можем назвать лишь двух латинских авторов – Светония и Флора: первый сух, часто мелочен, лишен возвышенности, остается ниже своей темы и трактует ее в уменьшенном виде; второй обладает благородством, но впадает в напыщенность. В кратком изложении, которое должно быть предельно простым, Флор берет тон декламатора, как будто хочет пышностью формы и внешним блеском возместить оскудение содержания, сведенного к скелету. Похоже, именно он положил начало кратким изложениям, столь удобным для ленивых и столь способствующим появлению полузнаек.

Греки времен Адриана обогатили литературу больше, чем римляне. Но, кроме Плутарха – писателя высочайших достоинств – и, возможно, Арриана, чей стиль сравнивали с Ксенофонтом, остальные заслужили лишь весьма умеренное уважение. Некоторые занимались тонкими и запутанными рассуждениями или составляли сборники разрозненных заметок. Те, кто хотел прослыть ораторами, были по большей части лишь софистами, которые, безрассудно смешивая красноречие и философию, строго говоря, не являлись ни ораторами, ни философами. Изучение философии тогда было модным занятием, и оно породило труды, полезные для нравов. Но я не побоюсь сказать, что именно философия стала одной из причин упадка вкуса к красноречию. Философия, употребляемая в меру, может значительно способствовать совершенствованию других искусств; но она не должна господствовать над ними, подчинять их себе, лишать их присущей им формы, чтобы навязать свою.

Здесь я не буду говорить о Плутархе, который достаточно известен, и о котором можно справиться у Роллена.

Арриан был философом и занимался важными государственными делами. Усердный и почтительный ученик Эпиктета, он собрал в восьми книгах (из которых сохранились четыре) основные максимы своего учителя, изложенные подробнее, чем в самом «Энхиридионе» Эпиктета. Хотя он родился в Никомедии в Вифинии и, вероятно, был греком по происхождению, это не помешало ему достичь консульства в Риме, который всё больше становился общим отечеством для всех народов империи. Едва ли можно сомневаться, что это тот самый Флавий Арриан, наместник Каппадокии, который, как я уже упоминал со слов Диона, отразил или остановил вторжение аланов. Среди сочинений Арриана сохранилось описание боевого порядка римской армии против этих народов. Он написал множество трудов, большая часть которых утрачена. Самое известное из сохранившихся – его история Александра, составленная по воспоминаниям Птолемея и Аристобула. Мне уже приходилось ссылаться на его «Перипл Понта Эвксинского» [14], написанный в форме письма императору Адриану. Под его именем также сохранился «Перипл Эритрейского моря», который многие авторитетные ученые считают произведением более древнего автора. Не осмеливаясь оспаривать авторитет Сомэза, за которым следуют Фоссий и г-н де Тиллемон, я всё же отнес один фрагмент этого «Перипла» ко времени Траяна; и мне кажется вполне естественным предположить, что Адриан, большой любитель путешествий, не имея возможности лично объехать Понт Эвксинский и Эритрейское море, был рад, что берега этих малоизвестных в его время морей исследовал добросовестный и точный наблюдатель.

Арриана, о котором я говорю, следует отличать от того, кому Плиний Младший адресовал несколько своих писем и который жил в деревне, будучи уже в преклонных годах, в то время как Плиний делал карьеру.

Я уже упоминал Флегона, вольноотпущенника Адриана, который позволил использовать свое имя для публикации сочинения, в котором сам император описал свою жизнь. Это был плодовитый автор, и ему приписывают множество книг, полных ученых изысканий. Особый интерес для нас представляет его свидетельство о чудесном затмении, случившемся в день страданий нашего Спасителя. Вот его слова, приведенные Евсевием: «В четвертый год двести второй Олимпиады произошло самое памятное из всех солнечных затмений. В полдень день превратился в столь темную ночь, что на небе стали видны звезды». Ученые считают, что год, указанный Флегоном в этом отрывке, соответствует году смерти Иисуса Христа.

Чтобы ничего не упустить из того, что разумно ожидать найти здесь о людях, прославившихся в литературе во времена Адриана, скажу, что Эпиктет еще жил при этом принце и появлялся при его дворе; а философ Эвфрат, о котором я упоминал в связи с его распрей с Аполлонием Тианским, получил от Адриана в первые годы его правления разрешение покончить с собой, так как не мог выносить болезнь вместе с тяготами старости.

Мы мало знаем о жизни Светония, который был незнатного происхождения и по своей неосмотрительности, как я уже говорил, разрушил надежды на карьеру. Он сам сообщает, что его отец, Светоний Лев, служил военным трибуном в армии Отона против Вителлия. В молодости он занимался адвокатской практикой, о чем свидетельствует письмо Плиния, выражающего к нему в этом и некоторых других письмах особую привязанность. Помимо «Жизни двенадцати цезарей», он написал и другие сочинения, все в духе любопытных изысканий; из них до нас дошли книга о знаменитых грамматиках и другая – о выдающихся риторах. Также сохранились приписываемые ему жизнеописания некоторых латинских поэтов.

Примечания:

[1] ВЕЛЛЕЙ ПАТЕРКУЛ, II, 119.

[2] Пятьдесят миллионов ливров турских.

[3] Я ссылаюсь на Спартиана. Впрочем, возможно, Вер ещё не был усыновлён, когда впервые стал претором и консулом. См. примечание к фастам правления Адриана.

[4] СПАРТИАН, «Адриан», 23, и «Элий Вер», 4.

[5] СПАРТИАН, «Элий Вер», 4.

[6] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», IV, 3.

[7] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», IV, 18, и V, 10.

[8] СПАРТИАН, «Элий Вер», 7.

[9] Рвение к изящной словесности побудило г-на Белле, члена Монтобанской академии, попытаться смягчить впечатление, которое могло бы сложиться не в их пользу из-за пренебрежения Марка Аврелия к красноречию и поэзии (см. «Смесь поэзии, литературы и истории» Академии Монтобана, 1751). Замысел этого академика достоин похвалы, его толкования остроумны. Однако выражения Марка Аврелия кажутся мне слишком ясными и точными, чтобы допускать иное объяснение. Проще признать факт и отвергнуть вывод. Марк Аврелий был великим императором, но мы вправе полагать, что он зашёл слишком далеко в философском ригоризме.

[10] В оригинале – «шкуры».

[11] Отсюда видно, что Марк Аврелий не объявлял красноречию абсолютной войны, которое, впрочем, было ему необходимо на высшем посту, согласно установившимся среди римлян представлениям. Но он культивировал его лишь подчинённо философии и довольствовался в этом отношении тем, чтобы избежать порицания, не стремясь заслужить похвалу.

[12] СПАРТИАН, «Элий Вер», 6.

[13] СПАРТИАН, «Адриан», 25.

[14] «Перипл» – греческое слово, означающее морское плавание вдоль берегов. Таким образом, «Перипл Понта Эвксинского» – это описание плавания вокруг Чёрного моря следованием вдоль побережья.