Адриан, провозглашенный императором в Сирии, пишет сенату с просьбой утвердить решения, принятые армией.

ХРОНИКА ПРАВЛЕНИЯ АДРИАНА

…КВИНТИЙ НИГЕР. – Г. ВИПСТАН АПРОНИАН. От основания Рима 868. От Р. Х. 117.

Адриан получает в Антиохии 11 августа известие о смерти Траяна и провозглашается императором сирийскими легионами.

Затем он пишет сенату, требуя утверждения действий, предпринятых войсками. Сенат присваивает ему все титулы императорской власти.

Он отправляется в Селевкию, чтобы отдать последние почести праху Траяна, и возвращается в Сирию.

Назначает префектом претория Татиана, бывшего своего наставника.

Беспорядки в разных частях империи.

Марций Турбон, сменивший Лузия Квиета на посту правителя Палестины, завершает усмирение этой области.

Адриан отказывается от завоеваний Траяна в Парфии и соглашается, чтобы Евфрат вновь стал границей между двумя империями.

Он отправляется обратно в Рим.

ИМП. АДРИАН АВГУСТ II. – … ФУСК САЛИНАТОР. От основания Рима 869. От Р. Х. 118.

Адриан проходит через Иллирию и прибывает в Рим.

Сначала он отказывается от титула «Отец Отечества», но принимает его до конца года.

Щедрости Адриана.

ИМП. АДРИАН АВГУСТ III. – … РУСТИК. От основания Рима 870. От Р. Х. 119.

Адриан возвращается в Иллирию, одерживает несколько побед над сарматами и роксоланами, совершавшими набеги на Мезию, и заключает с ними мир, согласившись выплачивать им ежегодную дань.

Назначает Марция Турбона префектом Паннонии и Дакии.

Заговор против него четырёх консуляров, которых сенат приговаривает к смерти. Одним из них был Лузий Квиет. Адриан делает вид, что не участвовал в этой суровой каре. Он возвращается в Рим.

Прощает все долги перед фиском или государственной казной. Сумма прощения составила 900 миллионов сестерциев.

Адриан оказывает сенату всевозможные знаки уважения.

Лишает Татиана должности префекта претория и назначает вместо него Марция Турбона.

Отставка Симилиса, также префекта претория. На его место поставлен Септиций Клар.

Адриан разрешает философу Эвфрату покончить с собой.

Л. КАТИЛИЙ СЕВЕР II. – Т. АВРЕЛИЙ ФУЛЬВ. От основания Рима 871. От Р. Х. 120.

Полагают, что второй из двух консулов этого года – будущий император Тит Антонин.

Адриан начинает свои путешествия, отправляясь в Галлию и Германию.

Твёрдо, но без жестокости поддерживает воинскую дисциплину.

Города Никея и Никомедия, разрушенные землетрясением, восстанавливаются благодаря щедротам Адриана.

М. АННИЙ ВЕР II. – … АВГУР. От основания Рима 872. От Р. Х. 121.

Консул Анний Вер – дед Марка Аврелия по отцовской линии.

Адриан отправляется в Британию. Там он строит стену, чтобы остановить набеги варваров с севера острова.

Опала Светония и Септиция Клара.

Мятеж в Александрии из-за быка Аписа. Адриан возвращается в Галлию и проводит зиму в Испании.

…АЦИЛИЙ АВИОЛА. – … КОРЕЛЛИЙ ПАНСА. От основания Рима 873. От Р. Х. 122.

Адриан восстанавливает храм Августа в Таррагоне.

Переправляется из Испании в Мавританию, где усмиряет волнения, за что ему присуждают почести благодарственных молебствий.

В течение следующих четырёх лет (консулы которых мы просто перечислим) Адриан посетил Грецию, Сирию и Восток, всю Малую Азию и, вернувшись через Грецию, прибыл на Сицилию, откуда отправился в Рим.

Во всех городах и провинциях империи, где он побывал, он оставил следы своей щедрости, строя или восстанавливая общественные сооружения, и заботился о поддержании порядка и законов. Что касается варварских народов и царей на границах, его целью было сохранить мир, и он в этом преуспел.

К. АРРИЙ ПЕТ. – Г. ВЕНТИДИЙ АПРОНИАН. От основания Рима 874. От Р. Х. 123.

МАМ. АЦИЛИЙ ГЛАБРИОН. – Г. БЕЛЛИЦИЙ ТОРКВАТ. От основания Рима 875. От Р. Х. 124.

П. КОРНЕЛИЙ СЦИПИОН. – АЗИАТИК II. … ВЕТТИЙ АКВИЛИН. От основания Рима 876. От Р. Х. 125.

М. АННИЙ ВЕР III. – Л. ВАРИЙ АМБИБУЛ. От основания Рима 877. От Р. Х. 126.

Адриан возвращается в Рим.

Апологии христианства, представленные императору св. Квадратом и св. Аристидом. Рескрипт Адриана в пользу христиан.

…ТИТИАН (или, возможно, ТАТИАН). – … ГАЛЛИКАН. От основания Рима 878. От Р. Х. 127.

Есть основания полагать, что первый из двух консулов этого года – Татиан, бывший префект претория, который вскоре после получения консульства был осуждён.

…ТОРКВАТ АСПРЕН. – … АННИЙ ЛИБОН. От основания Рима 879. От Р. Х. 128.

Второй из двух консулов этого года был дядей Марка Аврелия по отцовской линии.

П. ЮВЕНЦИЙ ЦЕЛЬС II. – К. ЮЛИЙ БАЛБ. От основания Рима 880. От Р. Х. 129.

Ювенций Цельс, консул этого года, – знаменитый юрист, которого Адриан часто приглашал в совет.

Землетрясение в Вифинии.

Адриан возобновляет путешествия, отправившись в Африку, но в том же году возвращается в Рим.

Смерть Плотины, вдовы Траяна.

К. ФАБИЙ КАТУЛЛИН. – М. ФЛАВИЙ АСПЕР. От основания Рима 881. От Р. Х. 130.

Освящение храма, построенного Адрианом в честь города Рима и Венеры.

Низкая зависть Адриана к архитектору Аполлодору, которого он казнит.

Адриан снова покидает Рим, пересекает [Малую] Азию, прибывает в Сирию и в этом и последующих годах посещает Аравию, Палестину, Египет.

Находясь на Востоке, он возвращает Хосрою, царю Парфии, его дочь, захваченную Траяном.

СЕР. ОКТАВИЙ ЛЕН ПОНТИАН. – М. АНТОНИЙ РУФИН. От основания Рима 882. От Р. Х. 131.

Издание «Вечного эдикта» Адрианом.

…АВГУРИН. – … СЕРГИАН. От основания Рима 883. От Р. Х. 132.

Адриан в Египте.

Восстановление гробницы Помпея.

Смерть Антиноя, которого Адриан, не смущаясь, объявляет богом.

…ГИБЕР. – … СИЗЕННА. От основания Рима 884. От Р. Х. 133.

Г. ЮЛИЙ СЕРВИАН III. – Г. ВИБИЙ ВАР. От основания Рима 885. От Р. Х. 134.

Адриан проводит зиму в Афинах, к которым питал особую привязанность и щедро одаривал.

Остановлены набеги аланов.

Восстание иудеев. Бар-Кохба становится их предводителем. Тинний Руф, тогдашний наместник страны, противостоит их первым нападениям. Юлий Север вызывается из Британии для их усмирения.

…ПОНТИАН. – … АТИЛИАН. От основания Рима 886. От Р. Х. 135.

Адриан возвращается в Рим.

Впав в болезненное состояние, он усыновляет Луция Цейония Коммода, человека порочного и слабого здоровьем. Назначает его претором и отправляет командовать в Паннонию.

Взятие Беттера – последний эпизод войны против иудеев; Бар-Кохба погибает.

Л. ЦЕЙОНИЙ КОММОД [1]. – СЕКСТ ВЕТУЛЕН ЦИВИКА ПОМПЕИАН. От основания Рима 887. От Р. Х. 136.

Болезнь ожесточает нрав Адриана. Он казнит своего шурина Сервиана, внучатого племянника Фуска и многих других.

Окончание войны с иудеями.

Л. ЭЛИЙ ВЕР ЦЕЗАРЬ II. – П. КОЭЛИЙ БАЛБИН. От основания Рима 888. От Р. Х. 137.

Юлий Север, завершив войну с иудеями, отправляется управлять Вифинией и проявляет себя как великий правитель не менее, чем как полководец.

Элия Капитолина отстроена на месте Иерусалима.

Иудеям запрещено входить в город, кроме дня годовщины разрушения их столицы.

…КАМЕРИН. – … НИГР. От основания Рима 889. От Р. Х. 138.

Вер Цезарь умирает в ночь перед 1 января.

25 февраля Адриан усыновляет Тита Антонина и заставляет его усыновить Марка Анния Вера (будущего Марка Аврелия) и сына Вера Цезаря.

Смерть Сабины, жены Адриана.

Адриан в отчаянии. Он требует меч или яд, чтобы покончить с собой, но Антонин запрещает исполнять его приказ.

Антонин спасает нескольких сенаторов от гнева Адриана.

Смерть Адриана в Байях (Кампания) 10 июля.

Сенат хотел осудить его память и отменить его указы. Антонин предотвращает это бесчестье и даже с большим трудом добивается для него апофеоза.

Адриан, призванный к империи по более чем сомнительному праву, поспешил воспользоваться им, прежде чем могла обнаружиться и стать явной его ложность. Едва получив в Антиохии, где он находился, известие о смерти Траяна, он добился признания и провозглашения себя императором со стороны армии, которой командовал. Завладев таким образом верховной властью, оставалось лишь соблюсти формальность, но формальность важную для завершения дела. Поэтому он потребовал от сената подтверждения того, что было совершено войсками. В письме, которое он написал по этому поводу, он извинялся за то, что не дождался решения собрания, прежде чем принять титул императора, и возлагал вину на рвение легионов, которые не пожелали допустить, чтобы республика осталась без главы. В то же время, демонстрируя показную скромность, которая ему мало что стоила, он объявлял себя врагом лести и запрещал, чтобы ни в настоящем случае, ни когда-либо в будущем ему присваивали какие-либо почетные титулы без его предварительного согласия. Он также делал самые великолепные обещания, заверяя, что во всем будет руководствоваться общественным благом, и клятвенно обязуясь никогда не приговаривать к смерти ни одного сенатора. Наконец, он исполнял долг сыновней почтительности, прося причислить к богам своего предшественника и приемного отца.

Будь то потому, что подлог с усыновлением Адриана в то время остался неизвестным, или потому, что те, кто мог иметь на этот счет подозрения, не осмеливались поднимать столь деликатный вопрос, несомненно то, что сенат никоим образом не оспорил законность титула, который был основанием возвышения нового императора. Ему было даровано все, что он просил, и даже больше. Ибо имя «отца отечества» было предложено ему как неотъемлемая принадлежность верховного звания. Но Адриан отказался от него, находя его слишком обременительным для своей скромности, и отложил принятие, следуя примеру Августа, который принял этот титул лишь спустя много лет. Тем не менее, кажется, сопротивление Адриана не было продолжительным, и уже на следующий год, во второй год его правления, он согласился именоваться отцом отечества. Ему также хотели присудить триумф, который Траян заслужил своими восточными походами. Хотя эта лесть имела некоторое основание, поскольку Адриан занимал важный пост в войне против парфян, он категорически отказался присвоить себе чужую честь и полностью сохранил ее для праха истинного победителя. Он приказал, чтобы погребальная урна Траяна была внесена в Рим на триумфальной колеснице, сопровождаемая не траурной процессией, а всей пышностью самого великолепного триумфа. Что касается знаков уважения и любви, которые он предложил воздать памяти Траяна, сенат проявил в этом рвение более искреннее и живое, чем сам принцепс, который их требовал. Послушание не требовалось там, где сердце действовало по собственному побуждению.

Адриан был задержан на некоторое время на Востоке необходимостью обстоятельств. Не имея возможности лично сопровождать прах предшественника в Рим, он тем не менее не уклонился от обязанности воздать ему почести: исполнив этот долг в Селинунте, он поручил перевозку останков в Италию Плотине, вдове Траяна, его племяннице Матидии и Татиану, а сам вернулся в Антиохию.

Я уже говорил, что Адриан не любил войну и что лишь необходимость угождать Траяну заставила его заниматься военными упражнениями и сопровождать этого воинственного принцепса в большинстве его походов. Едва став властителем, он ясно проявил свою решительную склонность к миру.

Он оказался в положении, полном трудностей и опасностей. Римская империя тогда достигла величайшего предела своего могущества, но была потрясена многими смутами. Народы, недавно покоренные Траяном, воспользовались его болезнью, как я уже говорил, чтобы сбросить иго. Мавры на краю Африки, гордые племена Британии, сарматы на Тиссе и Дунае – все они либо уже восстали, либо готовы были это сделать. Египет, Ливия, Палестина еще не оправились от жестоких потрясений, вызванных восстанием иудеев. Наконец, Адриан мог опасаться внутри империи интриг, заговоров, козней тех, кто был недоволен его возвышением. Ему, возможно, было бы очень трудно справиться со всем этим в начале правления, еще не утвердившегося прочно. Он решил сначала уменьшить свои затруднения, обеспечив мир на Востоке, отказавшись от завоеваний, сделанных там Траяном. Он утверждал, что в этом следует примеру древнего Катона, который, как он говорил, предлагал в сенате даровать македонцам свободу, поскольку удержать их в подчинении было невозможно. Не знаю, откуда Адриан взял этот анекдот, который трудно согласовать с наиболее достоверными историческими фактами [2]. Но он хотел прикрыть авторитетом знаменитого имени стыд от сокращения пределов империи и опровержения предсказания оракула [3], который обещал, что бог Термин никогда не отступит. Адриан признал Хосрова, вывел все остававшиеся еще римские войска из Армении, Ассирии и Месопотамии и согласился, чтобы Евфрат вновь стал, как и до Траяна, границей Римской империи. Армяне избрали себе царя, а Партамаспат, которого Траян поставил царем парфян, получил от Адриана небольшое владение, не указанное точнее.

Среди мотивов, побудивших Адриана отказаться от этих трех провинций, называют зависть к славе его предшественника, завоевавшего их. Это подозрение не лишено оснований. Адриан слишком мало походил на Траяна, чтобы когда-либо любить его, и, будучи по характеру завистливым, он, естественно, не мог без раздражения видеть трофеи, блеска которых не мог достичь. Евтропий утверждает, что он также намеревался отказаться от Дакии и был удержан от этого лишь представлениями друзей о множестве римских граждан, которых Траян переселил и поселил в этой стране и которые оказались бы отданными на ярость и жестокость варваров, если бы осуществился план отступления за Дунай. Он уступил этому доводу, но уничтожил прекраснейший памятник славы Траяна в тех краях. Он разрушил арки моста через Дунай, оставив только опоры. Его намерением, как он говорил, было предотвратить набеги варваров, которые, прорывая охрану моста, безнаказанно вторгались в Мезию. Странно, что римский император боялся народов, которых ему так легко было заставить бояться себя. Он доказывал свою робость, стараясь оправдаться от обвинения в неблагодарности. Нам не сообщают, какой предлог он выдвинул для разрушения театра, построенного Траяном в Риме на Марсовом поле. Но государь, которого столько причин, хотя бы приличия, обязывали сохранять памятники своего предшественника, не мог разрушать их, не навлекая на себя обвинений в злобности и зависти.

Тем более неблагородно с его стороны было выставлять себя таким образом врагом памяти Траяна, ведь если он делал что-то, что, по его мнению, должно было ему не понравиться, он не преминул подвергнуть это уважаемое имя общественному порицанию. По его словам, он во всем действовал в соответствии с приказами, оставленными ему Траяном, – уловка, возобновленная по примеру Антония и Тиберия, которые пользовались подобным образом, один – именем Цезаря, другой – Августа. В жизни Адриана мы найдем и другие черты, которые не свидетельствуют о его прекрасной душе или благодарном сердце.

Я сказал, что, помимо волнений на Востоке, которые Адриан прекратил, пожертвовав славой своего предшественника и империи, беспорядки происходили и в нескольких других провинциях. Писатели, служащие мне проводниками, столь скудны, столь сжаты, столь невнимательны к исполнению обязанностей историка, что мы часто находим пробелы в фактах, урезанные повествования. Таким образом, я не могу удовлетворить любопытство моих читателей относительно мер, которые Адриан принял для восстановления мира во всех частях империи. Вот что предоставляют сохранившиеся памятники.

Лузий Квиет был использован Траяном против иудеев Месопотамии и ко времени смерти этого принца являлся правителем Палестины. Адриан не доверял ему. Он лишил его управления, разоружил, отняв у него командование мавританскими вспомогательными войсками, его соотечественниками, которые всегда были к нему привязаны, или даже распустил их [4]. А вместо него поручил заботу об усмирении иудеев и приведении их к полной и безоговорочной покорности Марцию Турбону, римскому всаднику, не уступавшему Лузию в талантах и на которого Адриан полагался как на старого друга. Турбон успешно выполнил возложенное на него поручение, а затем был отправлен в Мавританию, где также усмирил беспорядки, возможно, вызванные опалой Лузия.

Адриан лично посетил Дакию, обеспокоенную набегами сарматов, и, без сомнения, с целью умиротворения этой провинции, когда он покинул Восток, чтобы вернуться в Италию в год, последовавший за смертью Траяна, он направился через Иллирию. Мы не знаем подробностей его действий там в то время, но на следующий год он был вынужден вернуться, чтобы противостоять сарматам и роксоланам, которые, жалуясь на предполагаемое уменьшение пенсии, согласованной для выплаты им, взялись за оружие. По-видимому, произошло несколько стычек, успешных для римлян, и, вероятно, по этому случаю случилось то, о чем сообщает Дион, касательно батавов, служивших вспомогательными войсками в армии Адриана. Они переплыли Дунай в полном вооружении, и их дерзость так напугала врагов, что те согласились на мир. Адриан способствовал заключению договора, удовлетворив их жалобы.

Эта экспедиция – единственная, которую этот император провел лично. Более того, в течение всего его правления не было других войн, кроме той, что была вызвана восстанием иудеев, о котором мы поговорим в другом месте. Адриан любил мир так же сильно, как Траян любил войну, и в только что рассказанных событиях его поведения по отношению к сарматам и роксоланам мы видим черту политики, благодаря которой он сохранял спокойствие.

Действительно, из нашего повествования, основанного на древних авторах, следует, что цари этих варварских народов уже тогда получали от римских императоров дань под благородным названием пенсии. Домициан первым подал этот позорный и пагубный пример, купив мир у Децебала. Мне трудно поверить, что Траян, будучи гордым воином, согласился бы для сарматов и роксоланов на то, что в отношении даков считал позором, за который отомстил уничтожением народа. Мне кажется более вероятным, что Адриан, прибыв с Востока в земли близ Дуная, пообещал выплачивать этим варварским народам определенные суммы, чтобы они сохраняли мир, и, не выполнив своих обязательств, дал им повод возобновить войну. Во время второго путешествия он уже не скупился на деньги и таким образом уладил конфликт. Таков был его постоянный метод в отношении всех варваров, соседствующих с империей. Подарками и пенсиями он сдерживал их пыл и сохранял спокойствие. И он гордился такой мудрой политикой, хвастаясь, что достиг большего покоем, чем другие – оружием. Но эта мнимая мудрость была настоящей трусостью, которая, будучи перенятой его преемниками, стала одной из главных причин гибели империи.

Адриан не настолько доверял обещаниям сарматов и роксоланов, чтобы не счесть необходимым для обеспечения спокойствия Дакии поручить управление ею человеку сильному и умному. Поэтому он обратил внимание на того же Марция Турбона, о котором я только что упомянул, и назначил его префектом Паннонии и Дакии со всеми почестями и привилегиями, которые, по установлению Августа, принадлежали префекту Египта.

Начало правления Адриана, как я уже отмечал, было омрачено интригами и заговорами, зревшими внутри государства: и в этом отношении он придерживался двух совершенно разных линий поведения. Сначала он демонстрировал совершенную снисходительность. Пока он ещё находился на Востоке, префект претория Татиан написал ему, что следует устранить Бебия Макра, который был неблагонадежен по отношению к его правлению; Лаберия Максима, подозреваемого в честолюбивых замыслах и уже сосланного за это на остров; а также Красса Фруги, который conspирировал против Траяна. Адриан отказался последовать этим кровавым советам. Если Красс вскоре лишился жизни, то лишь по собственной вине, поскольку нарушил условия ссылки, покинув назначенный ему остров: более того, управляющий, убивший его, не дождался приказа императора, так что эту смерть никак нельзя вменить в вину Адриану.

Два года спустя, почувствовав себя более уверенно, он перестал быть столь осторожным. Во время его путешествия в Иллирию против него был составлен заговор, во главе которого стояли четверо консуляров: Домиций Нигрин, Лузий Квиет, Пальма и Цельс. Трое последних пользовались большим расположением Траяна, и вполне вероятно, что, узнав о махинациях Плотины в пользу Адриана, они сочли себя вправе не позволить ему воспользоваться плодами подложного усыновления. Они договорились убить его – либо на охоте, либо во время жертвоприношения (наши источники расходятся в этом вопросе). Адриан избежал их ловушки, которая была раскрыта, хотя мы не можем сказать, каким именно образом. В результате четверо заговорщиков были казнены по приказу сената: Пальма – в Террачине, Цельс – в Байях, Нигрин – в Фаэнце, а Лузий – в месте, которое не указано.

Я говорю о заговоре как о достоверном факте, поскольку Спартиан именно так его и описывает. Однако Дион оставляет некоторые сомнения в его истинности; но маловероятно, чтобы в правление императора, не заявлявшего себя тираном, жизнь четверых столь влиятельных консуляров была принесена в жертву голым подозрениям.

Их казнь вызвала всеобщую ненависть к Адриану. В то время кровь сенаторов считалась чрезвычайно ценной. Тит, Нерва и Траян не казнили ни одного из них, и сам Адриан при восшествии на престол поклялся следовать этому прекрасному примеру. Поэтому он утверждал, что не имел никакого отношения к смерти этих четырёх знатных мужей, и в своих мемуарах уверял, что они были наказаны против его воли. Нетрудно понять, сколь мало стоят подобные заявления: к тому же сам Адриан не всегда их придерживался, поскольку позже ему довелось возложить вину за эти гнусные казни на советы Татиана.

Чтобы рассеять неблагоприятные впечатления о себе, он избрал более действенный способ – благодеяния. Ещё при восшествии на престол он постарался сделать своё правление приятным для народа, простив ему значительные долги. Италия и провинции по обычаю обязаны были выплачивать победившим императорам подать под названием «короны», предназначенные для украшения их триумфа. Адриан полностью освободил от неё Италию и уменьшил бремя для провинций.

В описываемый момент он щедро расточал доказательства своей народной щедрости. Перед возвращением в Рим он велел раздать каждому гражданину по три золотых [5], а по прибытии добавил двойную раздачу [6] – вина, мяса и хлеба или денег вместо них. Он также увеличил фонды, учреждённые Траяном для содержания и воспитания детей обоего пола.

Эти раздачи ограничивались Римом и Италией. Но Адриан распространил свою щедрость на всю империю, полностью и безвозвратно простив [7] все долги городов и частных лиц – как перед императорской казной, так и перед государственной. Чтобы гарантировать нерушимость этого благодеяния, он публично сжёг на площади Траяна книги и реестры, которые могли бы быть использованы для возобновления взыскания этих долгов. Сумма, которую Адриан подарил, была огромной: она составляла девятьсот миллионов сестерциев, что, по нашим подсчётам, равняется ста двенадцати миллионам пятистам тысячам ливров. Неудивительно, что эта щедрость была увековечена памятником в честь Адриана и надписью [8], восхвалявшей его за беспрецедентную доброту к своим подданным.

Не меньшие знаки внимания он оказал сенату, благосклонность которого ему особенно нужно было вернуть, поскольку именно это собрание было наиболее затронуто и встревожено суровыми мерами против четырёх своих виднейших членов. Он никогда не решал важных дел без участия сената; что же касается менее значительных и срочных вопросов, он обсуждал их с privy советом, который, по примеру Августа, составил из лучших сенаторов. Он не пропускал ни одного заседания сената, находясь в городе или его окрестностях. Он поддерживал престиж сенаторского звания, тщательно отбирая кандидатов, и подчёркивал своё уважение к нему настолько, что, когда он даровал это звание Татиану, бывшему префектом претория, заявил, что ничего больше не может сделать для его возвышения. При прежних императорах нередко случалось, что сопровождавшие их римские всадники судили вместе с ними личные дела сенаторов. Адриан отменил этот обычай и постановил, чтобы сенаторы могли быть судимы только равными себе, то есть своими собратьями. Он взял на государственную казну [9] расходы на путешествия и экипажи, которые магистраты до этого были вынуждены оплачивать сами, отправляясь в управляемые ими провинции. Наконец, он проявил такое уважение и почтительность к сенату, что не побоялся предать проклятию тех императоров, которые пренебрегали или когда-либо пренебрегут этой важнейшей обязанностью.

Помимо этих знаков внимания к обществу в целом, многие из частных лиц, его составлявших, были осыпаны его благодеяниями, которые он расточал без разбора как друзьям, так и тем, с кем у него не было личных связей. Он поддерживал своей щедростью сенаторов, впавших в бедность не по своей вине, соразмеряя свои дары с числом их детей. Другим он помогал нести расходы по должности. Совершенно не жаждавший пышных отличий, он принял титул императора лишь дважды за все свое правление: был консулом только три раза и предоставил третье консульство довольно многим сенаторам. Что же касается чести быть дважды консулом, можно сказать, что он расточал ее.

Адриан обладал великими пороками – неудержимым стремлением первенствовать во всем, а вследствие этого злобной завистью к чужим достоинствам, беспокойным нравом, постоянными прихотями, душой, мало чувствительной к признательности; его даже обвиняли в природной склонности к жестокости. Но, будучи государем большого ума, он понимал, насколько эти пороки, если дать им волю, могли повредить ему; и сама тщеславность, крайне в нем развитая, побуждала его прикрываться хотя бы видимостью добродетели – из страха перед бесчестием и любви к похвалам. Из этого смешения получилось двусмысленное поведение, в котором, однако, добро, кажется, преобладало, особенно в делах блестящих; и в целом Римская империя была счастлива под его управлением. Я изложу его облик и план правления, включая самое важное, что следует сказать об этом государе. Ибо фактов нам не хватает, и те немногие, что есть, нелегко даже распределить в хронологическом порядке.

Нет ничего более популярного и способного принести ему честь, чем изречение, которое он охотно повторял и часто произносил – будь то в народном собрании, будь то перед сенатом: «Я намерен, – говорил он, – управлять республикой так, чтобы казалось, будто я помню, что она мне не принадлежит как собственность, и что я лишь управляю ею от имени народа».

Этот язык льстил республиканским идеям, все еще жившим в сердцах римлян, и заключал в себе вкратце все обязанности императора. Я не скажу, что Адриан исполнил их в полной мере; но его любовь к простоте, отвращение к пышности, забота об общественном благе, тщательность в отправлении правосудия, мудрость многих его указов, множество примеров милосердия, сияющих в его поведении, – все это доказывает, что для него это не было пустой речью и что он осуществлял это хотя бы отчасти на деле.

Я сказал, что он не искал суетных почестей. Так, например, он отказался дать согласие на указ, предписывающий праздновать его имя и его благодеяния цирковыми играми сверх тех, которыми отмечался день его рождения.

Он ни от кого не требовал постоянного присутствия при дворе; напротив, чтобы избавить знатных от этого стеснения, он намеренно запирался во дворце в дни, когда не требовалось его представительства, и давал аудиенцию только тем, у кого было какое-то дело к нему. По той же причине он почти всегда разъезжал по городу в носилках, чтобы никто не был обязан сопровождать его; и в то время как он освобождал других от этих обязанностей по отношению к себе, сам исполнял их в отношении преторов и консулов, которых сопровождал, как будто был простым частным лицом, при вступлении их в должность и во всех торжественных случаях.

Он жил запросто со своими друзьями. Не только у него за столом постоянно сидели первые лица сената, но он и сам ел у них, садился в их экипажи, присутствовал на их домашних празднествах, навещал их в загородных домах. Он принимал от них подарки и посылал им свои, любя делать сюрпризы, чтобы усилить удовольствие. Если они заболевали, он навещал их два-три раза в день; в несчастьях поддерживал утешениями, в затруднениях – советами: и оказывал эти услуги не только лицам высокого положения, но иногда и всадникам, и вольноотпущенникам. Он почитал за правило уважать своих друзей; и многим из них, как умершим, так и при жизни, воздвигал статуи на публичной площади. Дион добавляет, что никто из тех, кому Адриан даровал свою дружбу, не злоупотребил ею, чтобы стать наглым, и не продавал своего влияния; что было бы великой похвалой и для государя, и для его приближенных: но в таком случае сам этот государь был весьма несправедлив, ибо, согласно Спартиану, нет никого из тех, кого он любил больше всего, кого бы он в конце концов не стал обращать как с врагом.

Его поведение по отношению к народу сочеталось из снисходительности и твердости. Он старался казаться крайне популярным, вплоть до посещения общественных бань вместе с толпой. В связи с этим о нем рассказывают пример доброты. Заметив в бане, что один ветеран-солдат, которого он знал по войне, трется спиной о мрамор, которым была облицована стена, он спросил его, почему тот не пользуется услугами слуг. «Потому что у меня нет слуги», – ответил солдат. Адриан дал ему рабов вместе с денежным подарком; но, облегчая подлинную нужду, он не хотел становиться жертвой обмана; и когда несколько дней спустя некоторые старики в его присутствии проделывали то же упражнение, которое так хорошо сработало для солдата, он сказал им с улыбкой: «Вы – несколько человек, помогите друг другу».

В стремлении, которому он неуклонно следовал, – завоевать любовь народа, – он использовал мощную приманку игр и зрелищ. В первый раз по своем восшествии на престол, когда он приехал в Рим, он устроил бои гладиаторов в течение шести дней подряд, а также травлю зверей, где тысяча диких животных, среди которых сто львов и сто львиц, были убиты для удовольствия толпы. Адриан продолжал на протяжении всего своего правления развлекать народ всевозможными зрелищами: гонками колесниц в цирке, театральными представлениями, в которых для увеселения публики играли придворные актеры; военными танцами, называемыми древними «пиррихами»; и все эти игры исполнялись с удивительной пышностью. Бальзам и шафранная пудра покрывали ступени театра. К этому добавлялись раздачи – не только вина и мяса, но и драгоценных благовоний. Распространялись те самые бюллетени, которые я в другом месте сравнил с хорошими лотерейными билетами. Таковы были заботы и щедрость Адриана, чтобы удовлетворить вкусы народа.

Однако он не льстил ему и избегал излишней мягкости. Дион рассказывает, что во время одного из гладиаторских представлений толпа настойчиво требовала от него чего-то, что он считал неправильным, и он приказал глашатаю крикнуть: «Замолчите!» Полиция была так хорошо организована, а приказы императора так уважаемы, что при первом же знаке руки, сделанном глашатаем, все замолчали. «Вот чего хотел от вас император», – сказал он. И Адриан был ему благодарен за то, что тот не употребил повелительного выражения, которое ему предписал.

В другом случае народ горячо заступался за одного возничего цирка и настойчиво просил освободить его. Адриан отказался согласиться на это и распорядился огласить в собрании свой письменный ответ: «Вам не подобает просить меня освободить чужого раба. Это решает его господин, и вы не вправе принуждать его».

Его система доброты и народной щедрости не ограничивалась одними римлянами: во всех крупных городах, которые он посетил во время своих путешествий, он устраивал игры и не гнушался принимать на себя муниципальные должности, как если бы он был одним из их граждан. Он особенно любил Афины и дважды был там архонтом: первый раз – при правлении Траяна, второй – уже став императором. Он исполнял обязанности этой должности, носил соответствующую одежду и как архонт председательствовал на играх, проводившихся в Афинах в честь Бахуса. Он занимал должность претора в Этрурии; был диктатором и эдилом в нескольких городах Лация; принял высшую магистратуру в Неаполе, в Адрии в Пицене, откуда, как он утверждал, происходила его семья; в Италике в Испании, которую он считал своей родиной.

Обходительный с частными лицами, он запросто общался с самыми малыми и выказывал отвращение к гордости князей [10], которые под предлогом соблюдения своего ранга лишали себя удовольствий и приятностей общества; и он сопровождал свои любезные манеры реальной щедростью, которая приобретала еще большую ценность, потому что он избавлял от необходимости просить, и известная нужда заменяла у него просьбу.

В его правление произошло несколько общественных бедствий: голод, эпидемии, землетрясения. Адриан прилагал все зависящие от него усилия для устранения этих бедствий и помогал посредством льгот и подарков городам и странам, пострадавшим от значительного ущерба. В частности, упоминают города Никею и Никомедию, восстановленные его щедротами после страшных землетрясений, которые их опустошили.

Было бы слабым представлением о его милосердии ограничиться лишь тем, что он не слушал обвинений в оскорблении величества, уже отмененных Нервой и Траяном, и что знатные и богатые не испытывали с его стороны несправедливых осуждений и конфискаций, столь частых при Домициане. Адриан умел даже прощать обиды: те, кто проявлял себя его врагами в его частной жизни, не имели причин бояться его как императора. Он не давал им почувствовать свою месть, если они не заслуживали ее вновь, как Пальма и Цельс – своими покушениями на его особу. Он забывал старые обиды; и когда достиг верховной власти, сказал одному из тех, от кого получил наибольшие доказательства ненависти: «Теперь ты спасен».

Государь не всегда может прощать и иногда обязан выказывать свое негодование виновным. Адриан чаще всего не шел дальше простого выговора; а в случаях, когда оскорбление было такого рода, что требовало непременно наказания, он смягчал его в зависимости от числа их детей. Он даровал полное и безоговорочное прощение рабу, который, когда он гулял в саду в Таррагоне, бросился на него с обнаженным мечом, чтобы пронзить. Этот несчастный был помешанным и не понимал, что делал. Адриан, хотя и подвергся очень большой опасности, от которой его избавила лишь поспешная помощь его офицеров, тем не менее, узнав о состоянии этого раба, не счел нужным наказывать безумца и приказал отдать его врачам для излечения, если это возможно.

Ни один принц, кажется, не превзошел Адриана в множестве и великолепии общественных сооружений. Он посетил все части империи, и почти нет ни одного города, где бы он не оставил видимых доказательств своего внимания к удобствам и выгодам жителей. Он восстанавливал старые здания, возводил новые – бани, акведуки, гавани. Особенно следует быть ему благодарным за его усердие в почитании памяти великих людей древности и в восстановлении или украшении их памятников. Над гробницей Эпаминонда в Мантинее он воздвиг колонну, на которой велел выгравировать составленную им самим надпись в честь этого героя; а я уже рассказывал в другом месте, как в Египте он разыскал и обнаружил место, где, как говорили, покоился прах Помпея [11], и восстановил там почести.

Он особенно любил Грецию как мать и источник всякого учения; и, как видно из Павсания [12], он наполнил ее прекрасными зданиями, дарами и приношениями во всех знаменитых храмах. Не перечисляя здесь разные города этой страны, я ограничусь Афинами, где он построил храм Юноны, храм Юпитера Панэллинского, или покровителя всей греческой нации, и храм, посвященный всем богам. Там же он завершил строительство храма Юпитера Олимпийского, начатое Антиохом Епифаном по великолепному плану [13] и являвшееся, по мнению Тита Ливия, единственным в мире, достойным величия царя богов. Это величественное сооружение осталось незавершенным при Антиохе и даже пришло в упадок от времени и людского небрежения. Адриан поднял его из руин и довел до конца; он торжественно освятил его и посвятил Юпитеру статую из слоновой кости и золота, работа над которой соответствовала богатству материала. Честь литературы не позволяет забыть, в перечне главных зданий, возведенных Адрианом в Афинах, библиотеку, названную удивительным творением.

Если этот принц был щедр к грекам, то они, в свою очередь, явили ему свою признательность. Каждый народ Греции воздвиг ему статую в храме Юпитера Олимпийского, а афиняне отличились, сделав свою статую колоссальной. Они дошли до святотатственной лести, удостоив его божественных почестей, которые он принимал с жадностью или, вернее, которые сам себе присваивал; ибо он воздвиг себе алтарь в Афинах и храмы в городах Азии. Из нескольких древних памятников явствует, что он позволял сравнивать себя с Юпитером, давая себе прозвище Олимпийского.

В Риме он был скромнее: не только не позволял почитать себя как бога, что осмелились делать лишь Калигула и Домициан, безусловно, дурные примеры, но даже в делах человеческой славы пренебрегал тем, что могло бы по праву ему принадлежать.

Он восстановил или отстроил заново великие здания, поврежденные или разрушенные либо пожарами при Нероне и Тите, либо ударами молний: Пантеон, Парки Юлия, несколько храмов, площадь Августа, бани Агриппы; и ни в чем не присваивал себе чести этих трудов, которым так много был обязан: он оставил имена первоначальных строителей, не упоминая себя. В этом роде он присваивал себе лишь то, что бесспорно ему принадлежало, как, например, храм, который он воздвиг Траяну, мост через Тибр, названный Элиевым по имени его семьи, и гробницу, которую он себе построил, – величественное сооружение, более похожее на крепость, чем на усыпальницу. Таково же и назначение, для которого оно служит вот уже много веков. Гробница Адриана, благодаря добавленным укреплениям, превратилась в цитадель Рима под именем замка Святого Ангела. Элиев мост, ведущий к ней, получил то же название и также именуется мостом Святого Ангела. Адриан построил в Риме еще и школу изящных искусств под названием Атеней.

Спартиан [14] сообщает нам, что он осушил Фуцинское озеро; что, без сомнения, означает, что он прочистил канал и восстановил сооружения, сделанные для этой цели Клавдием и заброшенные Нероном из ненависти к своему предшественнику. Я уже замечал в другом месте, что если целью всех этих огромных затрат было осушение Фуцинского озера, то они были напрасны и пропали даром, ибо озеро не изменило ни состояния, ни формы, а только имя. Теперь его называют озеро Челано.

Говоря о трудах Адриана, мы не должны упустить базилику, которую он велел построить в честь Плотины в Ниме, в наших Галлиях.

Скромность этого принца и его кажущееся равнодушие к увековечиванию своего имени проявлялись лишь в Риме; во всей остальной империи он вел себя иначе. Он дал свое имя бесчисленным акведукам. Ученые насчитывают девять городов в разных странах, названных Адрианами или Адрианополями. Он основал один в Мизии под именем Адрианополь, что означает «охота Адриана», потому что в этой области он удачно поохотился и убил медведя. Его родовое имя было Элий, и известны три города с именем Элис, а именно два в Испании и Иерусалим после того, как Адриан отстроил его заново: но его тщеславие было наказано событием. Почти все эти города носили данные им имена лишь очень недолгое время, и вот уже много веков лишь один Адрианополь хранит их следы.

Я завершу описание построек Адриана его загородной виллой в Тибуре. Это было восхитительное творение. Фундаменты до сих пор не утратили прочности, несмотря на века и всевозможные потрясения. Подземные своды сохраняют такую же твердость, будто их возвели вчера. Покои были распланированы и украшены со вкусом, сочетавшим элегантность и ученость. Адриан, любивший науку и много путешествовавший, пожелал, чтобы его загородная резиденция напоминала о знаменитейших местах вселенной. Здесь можно было увидеть Ликей [15], Академию, Пританей, прославленные афинские Портики под названием Пекиль, египетский Каноп, фессалийскую Темпейскую долину и даже обитель мертвых согласно мифам и поэтам. Не стоит сомневаться, что эти покои повторяли план знаменитых мест, чьи имена они носили. Каноп был украшен множеством египетских диковин, обнаруженных в последние времена и помещенных папой Бенедиктом XIV в римский Капитолий. От этого великолепного дворца Адриана ныне остались лишь руины в местности, называемой жителями Тиволи веккьо – Старый Тиволи.

Одной из главных заслуг Адриана, достойных уважения, стало управление правосудием и мудрость установлений, направленных на поддержание порядка и мира между гражданами. Он считал важнейшей обязанностью государя разрешение споров справедливыми суждениями и лично исполнял эту функцию. В городе и во время путешествий он вершил правосудие для всех обращавшихся, привлекая в качестве советников искуснейших юристов своего времени. История сохранила имена Юлия Цельса [16], Сальвия Юлиана и Нерация Приска. Иногда он даже выступал в роли советника консулов, участвуя в их судебных заседаниях. Он не отказывал в аудиенции никому, даже приняв суровый урок от бедной женщины, которую сначала отверг, заявив, что «не имеет времени её выслушать». «Тогда не будь нашим правителем!» – с возмущением ответила она. Адриан усвоил этот жесткий упрек и даровал женщине аудиенцию. В этом он подражал Филиппу, отцу Александра, с которым связана совершенно схожая история [17].

Стремясь к милосердию и справедливости, Адриан лично назначал опекунов сиротам, не упомянутым в завещаниях отцов, и взял на себя обязанности, которые по закону возлагались на претора.

Его рвение к порядку и правосудию побуждало строго надзирать за управляющими провинций. Он внимательно изучал их действия, умея распознавать истину за любыми уловками.

Италия до и после Августа, как я отмечал ранее, находилась под прямым управлением консулов и римского сената. Местные магистраты решали текущие дела, а сложные вопросы передавались консулам, которые докладывали сенату. Адриан изменил эту систему: он разделил Италию между четырьмя консулярами [18], каждый из которых в своей области обладал властью, схожей с проконсульской в провинциях народа.

Адриан провел важную реформу в области судопроизводства в Риме. В «Истории Республики» [19] уже упоминалось о преторском эдикте, который представлял собой интерпретацию законов, смягчал их, дополнял и адаптировал древнюю строгость к требованиям обстоятельств. Мы отмечали, что трибун по имени Г. Корнелий устранил серьезное злоупотребление в этой сфере, добившись через народное постановление, чтобы преторы были обязаны в течение всего срока своей магистратуры судить в соответствии с эдиктом, опубликованным при вступлении в должность. Однако это оставалось своего рода ежегодным законом, чья сила истекала вместе с полномочиями магистрата, его издавшего, и следующий претор мог вносить в него любые изменения. Тем не менее, некоторые положения, продиктованные естественной справедливостью и отвечавшие общественной пользе, получали всеобщее одобрение и переносились из года в год в новые эдикты. Адриан придал этим нормам незыблемую стабильность, поручив выдающемуся юристу Сальвию Юлиану отобрать из старых преторских эдиктов лучшие и мудрейшие установления и составить из них постоянный эдикт, который стал бы неизменным законом, отступать от которого более не дозволялось.

Этому правителю приписывают несколько постановлений, свидетельствующих о его мудрости. Так, он значительно облегчил положение самых несчастных представителей человечества, смягчив во многих отношениях суровость рабства. Он ограничил жестокий закон, осуждавший на казнь всех рабов убитого господина, постановив, что henceforth смертная казнь будет применяться лишь к тем, кто, находясь при особе господина по своим обязанностям, мог предвидеть опасность и оказать помощь. Он пошел дальше: лишил господ произвольной власти над жизнью и смертью рабов, предписав, чтобы в случаях, когда те сочтут раба заслуживающим смерти, они обращались к магистрату, единственно имевшему право выносить такой приговор. Он также запретил продавать рабов для использования – в зависимости от пола – либо в качестве жертв проституции, либо гладиаторов, без санкции судьи. Наконец, он отменил практику частных тюрем, где господа держали в цепях рабов, приговоренных к тяжелейшим работам, и которые служили прикрытием для похищения свободных лиц, нередко заключаемых туда обманом или насилием. Впрочем, сомнительно, соблюдался ли этот мудрый закон строго, ибо в более поздние времена упоминания о подобных частных темницах еще встречаются.

Заботясь о публичном приличии и нравах, Адриан запретил общие бани для мужчин и женщин. Однако злоупотребление, которое одна естественная стыдливость должна была предотвратить, устояло даже перед властью принцепса. Марку Аврелию пришлось повторить тот же запрет, который, однако, соблюдался не больше, чем при Адриане.

Спартиан, если следовать толкованию Сомэза, свидетельствует, что Адриан восстановил древние законы против роскоши, а именно те, что были введены Августом. Это позволяет предположить, что роскошь пиршеств, сдержанная, как я отмечал вслед за Тацитом, примером Веспасиана и не возрождавшаяся в начале правления Траяна, наконец восстала против слишком долгого ограничения и стремилась вырваться на свободу. Адриану, самому отличавшемуся умеренностью в трапезах и расходах, подобало противостоять этому.

Не то можно сказать о его запрете отвратительной практики человеческих жертвоприношений. То, что нам предстоит сказать о смерти Антиноя [20], докажет, что в столь важном для человечества вопросе действия Адриана противоречили его законам. Потому ему и не удалось искоренить эти ужасные святотатства. Честь их отмены, как я уже отмечал в другом месте [20], была сохранена христианству.

Адриан сурово карал мошеннических банкротов. Вместо того чтобы позволять им торжествовать, как часто бывает благодаря припрятанным средствам, он подвергал их бичеванию.

Он издал весьма мудрый закон относительно кладов, найденных в земле. Тот, кто обнаружил клад на своем участке, получал его целиком; если участок принадлежал другому – делил с владельцем; если же место было публичным – с императорской казной. Этот закон упоминается в Институциях Юстиниана.

Адриан уделял внимание даже полицейским мелочам, связанным с нравами куда теснее, чем полагают поверхностные наблюдатели. Ревностный, подобно Августу, защитник тоги, он требовал от сенаторов и всадников никогда не появляться на публике без этого исконно римского одеяния – и подавал пример, неизменно надевая тогу в Италии. Он даже часто носил ее за столом, хотя повсеместно вошло в обычай использовать для трапез другой наряд.

Он запретил открывать общественные бани до восьмого часа дня (то есть до двух часов пополудни), сделав исключение лишь для больных.

Даже простые меры для общественного удобства не казались Адриану недостойными его внимания. Рассказывают, что он запретил ездить верхом в городах и ввозить в Рим повозки с тяжелыми грузами.

Он был великим реформатором, но действовал с умом; и изменения, которые он ввел – будь то в общей администрации империи, в устройстве императорского двора, в воинской дисциплине или управлении войсками, – были узаконены обычаем и сохранялись вплоть до правления Константина. Последний установил новые правила во всех этих сферах, но не отменил учреждений Адриана, ограничившись добавлением того, что считал подходящим.

Адриан упорядочил свой дом с той же тщательностью, что и империю. Мы видели в предыдущие царствования, как вольноотпущенники императоров становились вершителями всех дел, заставляя дрожать под своей непомерной властью первых лиц государства. Вольноотпущенники Адриана были ограничены рамками домашней службы: он не позволял им выходить за пределы своей сферы или вмешиваться в государственные дела. Если кто-то из них осмеливался хвастаться своим влиянием на него, он строго наказывал провинившегося. Он следил за тем, чтобы все, чьим уделом было служить ему, оставались на подобающем месте. Однажды, заметив своего раба, прогуливавшегося между двумя сенаторами, он приказал дать ему пощечину и сказать: «Научись не занимать почётное место среди тех, чьим рабом ты ещё можешь стать». До Адриана императоры использовали вольноотпущенников в качестве секретарей и поручали им принимать прошения частных лиц. Этот государь справедливо счёл, что такие обязанности слишком важны для вольноотпущенников, и первым начал назначать на эти должности римских всадников.

Хотя Адриан не любил войну и никогда её не вёл, он тщательно поддерживал дисциплину в армиях; отчасти благодаря этой мудрой предосторожности он наслаждался миром на протяжении всего своего правления, поскольку пограничные варвары боялись войск, которые он содержал в идеальной готовности к действию по первому сигналу. Во время своих путешествий он скрупулёзно осматривал всё – крепости, цитадели, лагеря; лично проверял оружие солдат, осадные машины, рвы, валы, парапеты – ничто не ускользало от его внимания. Он заботился о состоянии складов, пополняя недостающие припасы, поддерживал достаток, но избегал излишних трат. Он не желал приобретать ничего бесполезного [21], не содержал тех, от кого не получал службы. Он требовал отчётов о поведении солдат и офицеров и, обладая превосходной памятью, запоминал всё, так что знал свои армии, как рачительный отец знает свой дом. Его нельзя было обмануть, выдав неполные части за укомплектованные. Численность, имена – всё было у него перед глазами. Он строго следил, чтобы знамёна не редели из-за неоправданных отпусков, и требовал от офицеров, чтобы те завоевывали любовь солдат не попустительством, вредящим дисциплине, но справедливым отношением и честностью поступков. Сам он не руководствовался личными предпочтениями при назначении офицеров. Чтобы достичь чина центуриона или трибуна, требовалось соответствовать возрасту и доказать заслуги. Он умело распределял похвалы и выговоры, награды и наказания. Военные учения он оживлял своими приказами, присутствием, а часто и личным участием.

С непреклонной строгостью он искоренял всё, что могло порождать или поддерживать изнеженность в лагерях. Эти лагеря, как я не раз отмечал, были постоянными поселениями, где войска размещались регулярно, за исключением зимних месяцев, проводимых в городах. Там солдаты обустраивали себе удобства – подземные портики для укрытия от зноя, аллеи и беседки из деревьев. Адриан беспощадно уничтожал все эти проявления роскоши и комфорта. Он хотел, чтобы его воины привыкли терпеть холод и жару, как терпел их он сам, всегда ходивший с непокрытой головой – будь то в снегах Альп или под палящим солнцем Египта.

Во всём он подавал пример солдату, зная, что самый мощный закон для подчиняющихся – это пример командира. Он жил в полной военной простоте и, гордясь подражанием великим полководцам древней республики и своему предшественнику Траяну, часто обедал публично, употребляя солонину, сыр и запивая смесью воды с уксусом. Его одежда не отличалась пышностью: ни золота на поясе, ни драгоценных застёжек, едва ли даже рукоять меча была из слоновой кости. Он шёл пешком в тяжёлых доспехах во главе войска, преодолевая дневной переход римского солдата – не менее двадцати миль, или семи лье. Иногда, впрочем, он ездил верхом, но никогда не пользовался повозкой.

Это был верный способ заслужить любовь солдат – так тесно сливаться с ними. К этому он добавлял проявления доброты: навещал их во время болезни, заботился о том, чтобы они не оставались на службе слишком долго, препятствовал тому, чтобы офицеры утомляли их поборами, которые давно вошли в обычай и снова расцвели после него. Он также был очень щедр к ним и дал им залог этого, удвоив при восшествии на престол денежные подарки, которые императоры обычно делали солдатам. Этими разными способами, не ослабляя строгости командования, он сумел заставить себя любить: великое доказательство того, что мягкая снисходительность, которая нарушает правила ради завоевания сердец, – удел мелких умов; а возвышенные гении умеют твёрдым, но не жёстким и не капризным поведением соединять в подчинённых чувства уважения и любви к себе.

Судя по свидетельствам Диона и молодого Виктора, Адриан издал несколько уставов, касающихся римской армии. Но они оставили нас в неведении относительно подробностей, столь же поучительных, сколь и любопытных. Один из них сообщает лишь, что этот государь организовал в полки сапёров, плотников и других рабочих и мастеров, необходимых для строительства машин и укрепления мест. Каждый легион уже давно имел при себе некоторое количество таких людей. Нововведение Адриана, касающееся их, по-видимому, состояло в том, чтобы сформировать из них отдельный корпус со своим уставом и собственными офицерами, подобно нашим инженерам и артиллеристам.

До сих пор мы рассматривали Адриана как государя и нашли много поводов для похвалы. Как человек, он был далеко не так достоин уважения. Конечно, не потому, что ему недоставало ума: он обладал умом очень проницательным и обширным, а также поразительной памятью, помня всё, что видел и читал, не забывая ни имён людей, ни сути дел, проходивших через его руки, ни расположения мест, где бывал. Прочитав книгу, он тут же мог повторить её от начала до конца. Если ему зачитывали список имён, перепутанных в беспорядке, он воспроизводил их без ошибок. Ум его был настолько гибок и быстр, что в одно и то же время он мог писать, диктовать секретарю, давать аудиенции и беседовать с друзьями.

Ещё одним доказательством лёгкости его ума можно считать талант приятно шутить. Ко времени Спартиана сохранилось несколько таких примеров, хотя он приводит лишь один. Один седовласый мужчина попросил у Адриана милости и получил отказ. Спустя некоторое время тот же человек явился с той же просьбой, но выкрасил волосы в чёрный цвет. Адриан, притворившись, что не вполне узнаёт его, упрекнул его за хитрость таким ответом: «Я уже отказал вашему отцу в том, о чём вы меня просите».

Упомянутые мною достоинства этого государя, без сомнения, велики, если бы он не извратил их безудержным и ненасытным любопытством, а также чрезмерным тщеславием, заставлявшим его стремиться превосходить всех во всём и с завистью смотреть на чужую славу.

Будучи любознательным без меры и границ, он не удовлетворился тем, чтобы направить деятельность своего ума на изучение науки управления и всех её отраслей, которые в такой обширной империи, как его, становились бесконечными. Ему было недостаточно усвоить лучшее в литературе и искусствах, овладеть тем, что полезно государю, и приобрести общие познания обо всём остальном, чтобы иметь возможность судить об этом. Он стремился объять всё, всё досконально изучить. Красноречие, история, даже поэзия – ему этого было мало. Он хотел изучать и практиковать музыку и танцы, геометрию, медицину, живопись, скульптуру: говорят, он преуспел в этом; но какая в этом слава для государя!

Его безрассудное любопытство не могло не привести к попыткам проникнуть за непроницаемую завесу будущего. Он тратил время на столь же пустые, сколь и преступные занятия астрологией и магией. Нам уверяют, что он стал в них весьма искусен; и Спартиан [22] серьёзно утверждает, что Адриан в вечер первого дня января записывал всё, что должно было случиться с ним в течение года. Легковерие Спартиана не должно удивлять; но можно было бы удивиться безумию Адриана, если бы не было известно, как сильно всякая сильная страсть затмевает свет разума.

Его склонность к предсказаниям была усилена различными предзнаменованиями, которые, как ему казалось, предвещали его возвышение до императорской власти. Самое известное – это оракул, полученный через воды Кастальского источника в предместье Дафны близ Антиохии, который прямо обещал ему верховную власть. Ревнивый к этой исключительной милости и опасаясь, что другие могут искать и получить подобное предсказание, которое они смогут использовать против него самого, он, как говорят, приказал завалить этот источник большими камнями.

Что касается религии, которая у язычников сводилась лишь к обрядам и внешним церемониям, заботы Адриана о её изучении не доходили до излишеств, которые могли бы стать поводом для порицания. Как верховный понтифик, он стоял во главе всей римской религии и исполнял обязанности, связанные с этой должностью, тогда как его предшественники обычно ограничивались лишь титулом. Он любил греческий культ; посвятил себя во все мистерии, совершавшиеся в различных городах Греции, особенно в Элевсинские мистерии Цереры, славу которых – или по крайней мере их подражание – он перенёс даже в Рим. Религии народов, которых римляне и греки считали варварами, мало занимали его и казались ему достойными лишь презрения. Именно поэтому мне кажется трудным поверить, на основании свидетельства Лампридия [23], что он намеревался освятить в честь Иисуса Христа множество храмов, начатых, но не завершённых им в различных городах Азии и Египта, которые остались без посвящения и без изображений божества. Гораздо правдоподобнее, что он предназначал их для себя и своего собственного культа.

Если предположить, что презрение Адриана к чужим религиям было презрением чистой безразличности, без ненависти или горечи ревности, то можно понять, почему он не преследовал христианство. Возможно также, что его тронули превосходные апологии, опубликованные при его правлении святым Квадратом и святым Аристидом.

Достоверно известно, что Адриан проявлял уважение к христианам. Неистовые крики толпы создали нескольких мучеников, но император не поддерживал эти гонения своей властью. Евсевий даже сохранил для нас рескрипт Адриана, осуждающий эти народные исступления и запрещающий обращать на них внимание; в нём предписывалось судить христиан по закону, осуждать их, если они виновны в нарушении законов, и, напротив, наказывать их обвинителей, если обвинения не доказаны. Этот рескрипт считается благоприятным – и таковым он и был. Нельзя было ожидать, чтобы языческий император прямо разрешил христианство; но требовать доказательств нарушений закона со стороны христиан и не объявлять само исповедание христианства преступлением – значило допускать их оправдание, если им не в чем было упрекнуть, кроме их религии.

Возвращаюсь к любознательности Адриана, которая была у него настоящей болезнью. Он хотел знать всё – не только в области учёности, но и в плане новостей, мельчайших подробностей о вещах, которые его вовсе не касались. У него были соглядатаи, которые проникали в дома его друзей, чтобы наблюдать за всем происходящим и докладывать ему. Спартиан приводит на этот счёт любопытный случай. Один муж, получив письмо от жены, жаловавшейся, что удовольствия и развлечения Рима удерживают его вдали от неё, попросил у императора отпуск. Каково же было его удивление, когда Адриан стал упрекать его за те удовольствия, которыми он предавался в Риме. «Как! – воскликнул он. – Неужели моя жена послала вам копию письма, которое написала мне?»

Общение с государем такого нрава было тягостным и затруднительным, тем более что если Адриан впадал в крайность любопытства, то не меньше был склонен к подозрительности и ревности.

Вследствие своей страсти к литературе и искусствам он приблизил к себе всех учёных, всех философов, всех знаменитых художников. Он беседовал с ними о науке и вкусе. Будучи в Александрии, он предложил вопросы членам тамошней академии [24] и сам же их разрешил [25], – без сомнения, потому, что эти академики были слишком хорошими царедворцами, чтобы желать казаться учёнее императора. Он любил Эпиктета, философа Эфрата, о котором я уже говорил; Фаворина, уроженца Арля в Галлии, который, однако, как сам хвалился, был больше греком, чем галлом, и благодаря изучению изящных знаний стал одним из первых философов и ораторов своего времени.

Но большинство тех, кто понравился ему умом и учёностью, после того как испытали его благодеяния, рано или поздно становились для него предметами ревности и ненависти. Его завистливый гений проявлялся в том, что он оказывал милости посредственностям, а напротив, находил удовольствие в том, чтобы унижать и оскорблять тех, кто блистал. Спартиан свидетельствует, что если какие-нибудь преподаватели оказывались недостаточно способными для исполнения своей должности, они легко получали от него пенсию и удалялись. Люди достойные находили в нём соперника, который удостаивал их своей ненависти и считал их унижение своим торжеством. Дионисий Милетский и Фаворин служат тому доказательством.

Первый был сначала возведён им в звание римского всадника, назначен управляющим провинции и принят в Александрийскую академию. Впоследствии блеск его славы оскорбил Адриана, который, чтобы унизить его, возвысил его соперника Гелиодора и приблизил его к себе в качестве секретаря. Философия Дионисия не выдержала этого удара. «Император, – сказал он Гелиодору, – может дать вам должности и деньги, но не может сделать вас оратором». Адриан сильно обиделся на эти слова: он полностью отстранил Дионисия от себя; и если не довёл свою месть дальше, то лишь потому, что тот тщательно избегал давать ему к тому повод.

Фаворин подвергался ещё большим опасностям. Дело дошло до открытой вражды: так что он считал одной из особенностей своей судьбы то, что он, находясь в состоянии войны с императором, оставался в живых. Не знаю, было ли причиной размолвки его презрение к судебной астрологии, которой был увлечён Адриан. У Авла Геллия мы находим выдержку из речи этого философа [26], где безумие этой опасной химеры выявлено и опровергнуто вескими доводами. Как бы то ни было, Фаворин ощутил бы печальные последствия гнева принцепса, если бы не проявил благоразумной осмотрительности. Однажды, когда Адриан поправил его в каком-то слове, которое, впрочем, было верным и подкреплялось авторитетными источниками, Фаворин уступил и признал свою ошибку. И когда некоторые из его друзей после этого разговора упрекнули его за то, что он сдался не к месту и не воспользовался своими преимуществами, он сказал им: «Вы что, с ума сошли? Вы хотите, чтобы человек, у которого тридцать легионов в распоряжении, оказался неправым?»

Ему подстроили дело, в котором был замешан император. Его родной город Арелат избрал его жрецом, но он хотел уклониться от этой должности, утверждая, что его статус философа освобождает его от неё. Этот спор перерос в формальный процесс, и Фаворин знал, что исход будет для него неудачным и что ему следует ожидать сурового обращения. Он предупредил приговор и, явившись на заседание, сказал: «Господа, этой ночью мне во сне явился мой учитель Дион Хризостом и приказал мне, как доброму гражданину, послужить своей родине. Я подчиняюсь и следую своему призванию».

Он не расстроился и из-за оскорбления, нанесённого ему афинянами, которые, узнав, что он в немилости у императора, обрадовались возможности безнаказанно выместить на нём свою злобу и снесли бронзовую статую, воздвигнутую в его честь в их городе. Фаворин, не волнуясь, холодно заметил по этому поводу: «Сократ был бы счастлив отделаться так дёшево». Таким образом, этот ловкий софист, стараясь не привлекать внимания и не давать поводов против себя, избежал бури и обеспечил себе спокойствие.

Архитектор Аполлодор оказался в худшем положении, потому что не последовал такой же тактике. Он превосходно владел своим искусством и доказал это. Площадь Траяна в Риме и мост через Дунай были творениями этого великого мастера. Выдающиеся таланты естественно внушают доверие, и Аполлодор говорил прямо и надменно. Однажды, когда Траян обсуждал с ним план какого-то здания, Адриан вмешался в разговор и захотел высказать своё мнение по этому поводу. Аполлодор резко оборвал его, сказав, что не следует судить о том, чего он не понимает. «Идите лучше рисуйте свои тыквы», – добавил он. Дело в том, что Адриан недавно написал пейзаж, которым очень гордился. Подобный случай произошёл с Александром у Апеллеса [27], и этот завоеватель проявил достаточно справедливости и мягкости, чтобы не обижаться. Но Адриан не был столь великодушен: считая себя успешным во всех искусствах, он воспринял замечание Аполлодора как удар по своей славе и затаил глубокую обиду. Тем не менее, в начале своего правления он ещё пользовался его услугами. Но вскоре он нашёл предлог, чтобы погубить его, и отправил в изгнание.

Но и это ещё не всё. Адриан, построив храм в честь Венеры и города Рима [28] – мнимой богини, культ которой был уже давно установлен, – отправил план этого храма Аполлодору в изгнание, чтобы унизить его и доказать, что можно создать что-то прекрасное и без него. Желая вырвать у него признание, он спросил его мнение об этом сооружении. Здание было великолепным и стало одним из объектов восхищения Констанция, когда тот посетил Рим, но у него были существенные недостатки. Аполлодор, которого изгнание не научило притворяться, ответил Адриану, что следовало бы сделать храм более просторным и высоким, чтобы он лучше смотрелся на Священной дороге. Он добавил, что статуи богинь, изображённые сидящими, не соответствуют масштабам здания и что, если бы они захотели встать, то разбили бы головы о свод. Адриан был тем более оскорблён этими замечаниями, что они были справедливыми и указывали на неустранимые недостатки. И в качестве низкой и недостойной мести он приказал убить слишком честного архитектора.

Этот принцепс не умел соблюдать должную умеренность. Если он любил кого-то, то становился настолько фамильярным, что забывал о своём величии. Он состязался в прозе и стихах с ораторами и поэтами, которых удостаивал своей благосклонности. Когда же он начинал их ненавидеть, то впадал в другую крайность: если не проливал кровь, то разрывал репутацию. Того самого Гелиодора, которого он возвысил, чтобы досадить Дионисию Милетскому, он потом опозорил жестокими сатирами.

И всегда причиной его размолвок с теми, кого он прежде любил, была зависть. Эта страсть действовала в нём так сильно, что он даже набрасывался на древних героев литературы, которых всеобщее уважение сделало неприкосновенными. Их слава задевала его, и он старался её затмить. Он ставил выше Гомера малоизвестного ныне поэта Антимаха Колофонского, о котором Квинтилиан отзывается посредственно. Он предпочитал красноречию Цицерона [29] красноречие Катона Старшего, а Саллюстию – некоего Целия Антипатра, с которого у римлян начала проясняться история. Он не задумывался о том, что эти нелепые суждения, не умаляя репутации тех, на кого он нападал, вредили его собственной славе и выставляли напоказ его злобность и дурной вкус.

Он даже осмелился посягнуть на репутацию самого любимого из своих предшественников и попытался представить Тита отцеубийцей, отравившим Веспасиана, чтобы ускорить своё восшествие на престол. Однако гнусность подобного подозрения обернулась против самого клеветника.

Таково следствие чрезмерной жажды славы. Твёрдые умы, великие люди заняты лишь мыслью о добрых деяниях, предоставляя славе следовать за заслугами. Адриан же стремился к ней как к главной цели – и не достиг. Он был до того одержим этой жаждой, что взял на себя труд самовосхваления: составил мемуары о своей жизни и опубликовал их под именем своего вольноотпущенника Флегонта.

Подозрительный нрав Адриана причинял страдания не только учёным. Он стал ещё губительнее для тех его друзей, которые, занимая высокие должности, казалось, имели всё, чтобы внушать опасения. Спартиан [30] называет нескольких, для кого дружба этого принцепса оказалась лишь предвестником и поводом к жестоким немилостям. Я ограничусь здесь упоминанием Татиена и Марция Турбона.

Адриан был бесконечно обязан Татиену, бывшему его наставником и вместе с Плотиной возведшим его на трон. Поначалу он выказывал ему признательность: назначил префектом претория, даровал большое влияние. Но со временем могущество того, кого он возвысил, стало ему подозрительным, и он задумал избавиться от него, приказав заколоть. Если он не претворил это решение в жизнь, то лишь потому, что, зная, насколько ненавистным сделало его убийство четырёх консуляров в начале правления, боялся окончательно возбудить всеобщее презрение, проявив столь жестокую неблагодарность к человеку, которому был всем обязан.

Впрочем, нельзя сказать, что поведение Татиена было безупречным. Его коварные интриги вокруг мнимого усыновления Адриана, кровавые советы, которые он ему давал (о чём я упоминал в другом месте), не позволяют составить о нём лестного мнения. Однако не эти причины разожгли против него гнев Адриана, а обвинение в том, что он замышлял честолюбивые планы и даже помышлял о троне, – что, впрочем, не подтверждается историей. Адриан устал от него и, решив погубить, начал с лишения должности префекта претория, делавшей его слишком могущественным. Он оказывал Татиену столько пренебрежения, что тот в конце концов подал в отставку и испросил позволения удалиться. Император прикрыл опалу министра блеском сенаторского достоинства, которым его облёк, и даже сделал консулом [31], словно подражая коварному поведению Тиберия. Но вся эта видимость почёта без реальной власти завершилась обвинением, под которым Татиен пал и был осуждён на изгнание.

Преемником ему Адриан назначил Марция Турбона, человека выдающихся заслуг, уже отличившегося в войне против иудеев и затем поставленного префектом Дакии с особыми почестями. Турбо, став префектом претория, не изменил своим принципам: та же строгость нравов, та же скромность. Он исполнял обязанности своей должности с неутомимой усердием и бдительностью, проводил весь день рядом с императором, а нередко возвращался на пост ещё до полуночи. Даже недомогания и упадок сил не могли заставить его оставаться дома для отдыха. Когда Адrian советовал ему поберечь себя, он отвечал: «Префект претория должен умереть стоя» – слова, повторяющие изречение Веспасиана.

Неизвестно, что внушило Адриану отвращение или недоверие к столь достойному подданному, и причина опалы Турбона кроется, видимо, лишь в прихотях принцепса, которому он служил.

Его коллега Симилис последовал его примеру. Это был превосходный офицер, рано отличившийся на службе и привлёкший внимание Траяна, будучи ещё простым центурионом. Принцепс столь высоко его ценил, что однажды впустил в свой кабинет раньше даже префектов претория. Но Симилис, вместо того чтобы гордиться таким лестным знаком доверия, воспринял это как удар по своей скромности. «Не подобает, – сказал он императору, – чтобы вы совещались с центурионом, пока префекты претория ждут у дверей». Впоследствии Адrian возвёл его в эту должность, чей ранг и превосходство он так умел чтить. Однако он пробыл в ней недолго: желая опередить непостоянство принцепса, он попросил отставки, пока ещё находился в милости. Получив её не без труда, он удалился в своё поместье, где провёл последние семь лет жизни в приятном досуге. Умирая, он велел выбить на своей могиле эпитафию: «Здесь лежит Симилис, проживший на земле семьдесят шесть лет, но живший лишь семь».

На его место Адrian назначил префектом претория Септиция Клара, известного по «Письмам» Плиния. Но и он продержался в должности не дольше предшественников, равно как и Светоний, бывший секретарём принцепса. Вот как это произошло.

Андриан [Адриан] жил очень несчастливо со своей женой Сабиной. Они ненавидели друг друга, и оба были по-своему правы. Андриан обвинял Сабину в скверном и неуживчивом характере. Сабина жаловалась на жестокость Андриана, доходившую до крайностей. Этот столь неудачный брак не распался лишь благодаря политическим соображениям: Андриан открыто заявлял, что развелся бы с Сабиной, будь он частным лицом. Но, зная, насколько шатки его права на престол, он охотно укреплял их родством с правнучатой племянницей Траяна. Поэтому он оставил ее при себе, но обращался с ней оскорбительно, пока наконец постоянными огорчениями не довел ее до добровольной смерти, если вообще не отравил.

Императрица, презираемая и ненавидимая мужем при жизни, не пользовалась уважением и при дворе: Андриан дошел до такой низости, что приказал придворным стараться причинять ей огорчения и выказывать самое оскорбительное презрение. Однако он не допускал, чтобы его приказы превышались или чтобы его жене оказывали неуважение без его прямого указания. Именно это ввело в заблуждение Септиция, Светония и некоторых других. Они старались угодить страстям принцепса и, полагая, что действуют согласно его желаниям, не стали дожидаться приказа, чтобы обращаться с императрицей пренебрежительно. Их подлая и жестокая лесть была наказана тем, от кого они ожидали награды. Андриан сместил их всех и назначил преемников.

Из всех людей, с кем этот принцепс поддерживал тесные связи, я нахожу лишь Плотину, которой он неизменно выказывал признательность. Он почитал ее при жизни, а когда она умерла, девять дней носил по ней траур: воздвиг в ее честь храм и сочинил хвалебные гимны.

Что касается чувственных наслаждений, нет такого разврата, которому бы Андриан не предавался. История упрекает его в распутстве и прелюбодеяниях, в которых он не щадил даже чести своих друзей. Развращенность его нравов на этом не остановилась. Хотя он и не стремился брать пример с Траяна, но слишком хорошо подражал ему в пороках, противных самой природе. Антиной навеки запечатлел позор Андриана.

Этот юноша сопровождал императора в его путешествиях и погиб в Египте из-за варварского суеверия того, чьим преступным утешением он был. Андриан, преданный всякого рода гаданиям, не исключая и колдовства, убедил себя, что ему необходима добровольная жертва, которая бы добровольно отдала свою жизнь – либо для продления дней принцепса, либо по какому-то другому суеверно-нечестивому побуждению. Антиной предложил себя и был принят. Так Андриан принес в жертву собственного кумира, и – чтобы в его характере не было недостатка ни в какой причуде и противоречии – он оплакивал, как женщина (по выражению историка), того, кого сам же и погубил. Таковой в действительности была смерть Антиноя, хотя Андриан, чтобы скрыть свою отвратительную жестокость, распространил и даже закрепил в письменных источниках иную версию, стараясь убедить всех, что Антиной утонул в Ниле.

В интересах и для славы этого государя было бы предать забвению столь постыдное воспоминание. Но страсти не рассуждают, разве только когда это способствует их удовлетворению. Адриан приложил все усилия, чтобы увековечить всеми возможными памятниками имя, которое покрывало его позором. Антиной умер в Бесе, городе Фиваиды на Ниле, некогда посвященном богу с тем же именем. Адриан превратил его в совершенно новый город, добавив к нему множество построек, и назвал Антинополем. Он воздвиг там храм в честь Антиноя, с жрецами и пророками. Ибо он желал, чтобы этот созданный им бог давал прорицания: и действительно, было распространено несколько оракулов, сочиненных самим Адрианом. Он наполнил мир статуями Антиноя, выставленными для поклонения народа. Наконец, когда астрономы объявили об открытии на небе новой звезды, Адриан притворился, будто верит, что это душа Антиноя, принятая в обитель богов, и звезда получила его имя. Даже язычники смеялись над этим жалким безумием. Христиане же извлекли из него серьезный и важный вывод; и они справедливо утверждали, что по этому новому богу, чью историю знал весь мир, можно судить и о древних [богах].

Все, что Адриан любил, он любил страстно. Он воздвигал памятники охотничьим собакам, лошадям: и до нас дошла эпитафия, которую он сочинил для коня по имени Борисфен, которого часто использовал на охоте.

Это занятие доставляло ему большое удовольствие: и подобно тому, как Плиний восхвалял за эту склонность Траяна, можно было бы похвалить и Адриана, если бы он соблюдал в ней меру. Но он предавался ей с неистовством, подвергаясь весьма досадным происшествиям. На одной охоте он сломал ключицу, на другой – ранил ногу, так что едва не остался хромым. Впрочем, Дион отмечает, что это развлечение не отвлекало его от важных государственных забот и не вредило делам.

Из всех черт, которыми я пытался изобразить характер Адриана, складывается картина необычайно разнообразная и даже противоречивая. Этот государь соединял в себе самые противоположные качества: веселый и суровый, надменный и приветливый, порывистый и осмотрительный, бережливый до скупости и щедрый, жестокий и милосердный. Очень трудно составить целое из столь несхожих частей. Однако мне кажется, что не ошибется тот, кто решит, что пороки его были подлинными, а добродетели – притворными. Политический расчет и тщеславие были основой всего хорошего, что он совершил: и эти мотивы, подкрепленные возвышенным, обширным умом, украшенным прекраснейшими познаниями, оказались достаточными, чтобы сделать из него государя, правление которого в целом было благотворным для народов, тогда как его личное поведение превращало его в бич для всех, кто находился рядом.

События его правления, по крайней мере из того, что нам известно, сводятся к весьма немногому. Его путешествия, несколько военных действий, не имевших серьезных последствий – если не считать восстания иудеев – вот все, что нам осталось рассказать.

Примечания:

[1] Коммод – это тот самый, чье усыновление Адрианом было упомянуто под предыдущим годом. Следовательно, в своем первом консульстве он должен был именоваться Элием Цезарем, как и во втором, которое последует далее. Если для разрешения этого противоречия предположить, что он был усыновлен лишь в конце этого года, то придется прямо противоречить Спартиану, который относит его усыновление к периоду до его претуры и консульства. Можно предположить, что Адриан решил усыновить Коммода уже в предыдущем году и объявил об этом решении, готовя его к этой роли через должности претора и консула, но само торжественное усыновление состоялось лишь в год его первого консульства.

[2] В томе VII, стр. 15 «Истории Республики» можно увидеть мотивы, побудившие сенат даровать свободу македонянам после поражения и пленения Персея. Страх перед невозможностью удержать контроль над этим народом не имел к этому никакого отношения.

[3] См. «Историю Республики», т. I, стр. 316. Св. Августин в IV книге «О граде Божием» (гл. 29) делает против язычников то же замечание, которое мы повторяем здесь: о необходимости, в которой оказался этот так называемый бог Терм, отступить по приказу Адриана после того, как сопротивлялся Юпитеру. Можно добавить, что он отступал не впервые и что договор римлян с Порсенной уже опроверг предсказание, о котором идет речь, если оно вообще когда-либо было сделано. См. тот же том «Римской истории», стр. 372.

[4] Я вынужден использовать эту альтернативу, поскольку оригинальное выражение (sublatis) неясно. Авторы «Истории Августов» пишут настолько плохо, а их язык так отличается от языка писателей классической эпохи, что часто трудно угадать их мысль. В их тексте даже встречаются ошибки. Так, в рассматриваемом мной отрывке «sablatis gentibus Mauris quos regebat» я полагаю, что вместо gentibus следует читать gentilibus – «его соплеменники».

[5] Три золотые монеты равнялись тремстам сестерциям, или тридцати семи ливрам и десяти су в нашей валюте.

[6] Конгиарий (это слово я перевожу здесь как «щедрость») изначально раздавался натурой; позже он часто выдавался деньгами.

[7] Существуют некоторые разногласия относительно даты и обстоятельств этой отмены. Я избегаю этих сложностей. Можно обратиться к примечаниям 2 и 3 г-на Тиллемона об Адриане.

[8] См. эту надпись в примечаниях Скалигера к «Хронике» Евсевия.

[9] Оригинальное выражение здесь неясно. Я следую толкованию Казабона.

[10] Это та же мысль, которую г-н Боссюэт так выразительно изложил в «Надгробном слове г-ну принцу». «Великие, – говорит этот замечательный оратор, – чей удел не доброта, по справедливому наказанию за их надменную бесчувственность, навсегда останутся лишенными величайшего блага человеческой жизни – сладости общения».

[11] «Римская история», т. XI, стр. 204.

[12] Павсаний, I.

[13] Тит Ливий, XLI, 20.

[14] Спартиан, 22.

[15] См. «Древнюю историю» Роллена, т. XI, стр. 383.

[16] Ученые полагают, что в имени этого юриста есть ошибка, и здесь следует исправить его на Ювенция Цельса, о котором говорилось в правление Домициана.

[17] «Древняя история», т. V, стр. 474.

[18] Спартиан, 22; Капитолин, «Тит Антонин», 2.

[19] Том II, предисловие, стр. 297, и том IX, стр. 150.

[20] «Римская история», т. X, стр. 100.

[21] Спартиан, 11.

[22] Спартиан, 16.

[23] Лампридий, «Александр Север», 41.

[24] Эта академия называлась «Мусейон». Об этом учреждении можно прочесть в «Древней истории» Роллена, т. VII, стр. 87 и далее.

[25] Текст может означать, что александрийские академики, в свою очередь, предложили Адриану вопросы, и он их разрешил. Это толкование принял г-н де Тиллемон.

[26] Авл Геллий, XIV, 1.

[27] «Древняя история», т. X, стр. 119.

[28] Книга XLIII, 41, и «Римская история», кн. LII, стр. 524.

[29] Цицерон, «Об ораторе», II, 54.

[30] Спартиан, 15.

[31] В консульских фастах при Адриане упоминается консул Тициан, чье имя, по-видимому, искажено в Тациана. Я также вслед за Казабоном предполагаю, что в главе 15 Спартиана следует читать Tatianum, а не Titianum: «ut conscium tyrannidis, et argui passus est et proscribi».