Согласно хронологии г-на де Тилемона, начало второй войны Траяна против даков мы относим к 855 году от основания Рима. Причиной возобновления войны Дион [1] называет Децебала, который открыто нарушал все условия предыдущего мирного договора. Он принимал римских дезертиров, изготавливал оружие, восстанавливал крепости, призывал соседние народы к союзу с собой. Из некоторых писем Плиния к Траяну [1] можно даже заключить, что Децебал поддерживал тайные связи с парфянами. Он нападал и тревожил народы, выступившие против него в прошлой войне, и силой захватил область, принадлежавшую язигам.

С другой стороны, известно, что Траян жаждал завоеваний. Он считал, что не достиг ничего, лишь принудив Децебала к покорности: его целью было полностью лишить противника власти. Его обычной клятвой в важных делах были слова: «Да смогу я обратить Дакию в римскую провинцию!» По этим причинам легко поверить, что он радостно ухватился за повод, который дал ему Децебал, чтобы сенат объявил того врагом Рима.

Это решение, а также приготовления Траяна к личному руководству войной, как и в первый раз, произвели сильный эффект. Даки, устрашившись, массово покидали своего царя, переходя на сторону римлян. Децебал, встревоженный бегством подданных, запросил мира. Однако ему предложили лишь сдать оружие и лично предстать перед императором. Его гордость не позволила принять столь унизительные условия, и он выбрал войну. Собрав войска, укрепив союзы, он стал готовиться к встрече Траяна.

Если бы он ограничился этим, его мужество заслуживало бы похвалы. Однако, отчаявшись победить врага, он прибег к подлым методам. Децебал подослал убийц к Траяну, который, всегда доступный для подданных, особенно легко приближался к людям во время войны. Один из злодеев был заподозрен, арестован и под пытками выдал сообщников. Так гнусный замысел Децебала провалился.

Не сумев убить Траяна, он попытался захватить кого-то из близких императору. Ему удалось схватить Лонгина, храброго легата, командовавшего легионом. Притворно согласившись на переговоры, будто бы решив сдаться, Децебал вероломно захватил его, заковал в цепи и доставил в свой лагерь. Там он пытался выведать у пленника планы Траяна, но Лонгин отказался предать императора. Тем не менее, Децебал обращался с ним мягко, надеясь обменять его на выгодные условия.

Он отправил к Траяну посла, требуя вернуть земли до Дуная и возместить военные издержки в обмен на свободу Лонгина. Хотя Траян дорожил легатом, он не стал платить такую цену. Его уклончивый ответ оставил Децебала в неопределенности. Однако Лонгин сам решил исход. Достав яд через вольноотпущенника, он написал письмо Траяну, полное мольб, чтобы обмануть Децебала, отправил вольноотпущенника с посланием и принял яд ночью. Разъяренный Децебал потребовал выдачи вольноотпущенника, предлагая взамен тело Лонгина и десять пленных. Траян предпочел сохранить жизнь живому, оставив и вольноотпущенника, и центуриона, опасаясь мести царя.

План Траяна, как упомянуто, заключался в превращении Дакии в провинцию. Для этого он решил построить постоянный мост через Дунай. Этот мост, знаменитый в истории, описан Дионом [2]: двадцать каменных опор высотой 150 футов и толщиной 60, увенчанные 21 аркой. Длина моста составляла 4760 римских футов (около 721 туаза [3]). Каждый берег защищался укреплением.

Однако колонна Траяна [4] и наблюдения графа Марсильи [5] вносят коррективы: мост имел лишь две каменные арки, остальное – деревянная конструкция. Марсильи отмечал, что в выбранном месте (близ древнего Виминациума [2], ныне Цвернин в Венгрии) Дунай летом мелок, а материалы для строительства были в изобилии. Мост Святого Духа на Роне, по его мнению, куда внушительнее.

Траян, вторгшись в Дакию, действовал осмотрительно и настойчиво. Постепенно подчинив страну, он взял столицу Децебала. Царь, лишенный убежища и страшась плена, покончил с собой. Его голова была отослана в Рим.

Вот всё, что сократитель Диона счел нужным сообщить нам об этой войне, которая была весьма важной. Вместо того чтобы представить перед нашими глазами план кампании, задуманный и выполненный Траяном, ход и связь его замыслов, как один успех прокладывал путь другому, он описывает нам поступок одного солдата, который, будучи ранен в бою, сначала удалился в лагерь, а когда узнал, что рана его смертельна, вернулся на поле битвы, чтобы употребить для службы князю и отечеству остаток своей жизни. Этот поступок, без сомнения, прекрасен; но изложение всей системы войны было бы куда более любопытным и поучительным. Приходится довольствоваться тем, что нам дано.

Децебал придумал оригинальный способ сохранить свои сокровища. Отведя реку Саргетию [6], которая орошала его столицу, он вырыл яму посреди русла этой реки и построил там каменный vault, куда поместил свое золото, серебро, драгоценные камни и всё, что не боится сырости. Затем, замуровав вход в vault камнем, он засыпал всё землёй и вернул реке её обычное течение. Что касается ценной мебели, богатых тканей и тому подобного, он спрятал всё, чем владел в этом роде, в отдалённых и уединённых пещерах. Наконец, варварской предосторожностью, чтобы сохранить тайну, он приказал убить всех, кто помогал ему в этих операциях. После его смерти один дакийский вельможа по имени Бицилис, которому он доверился, был взят в плен римлянами и рассказал им всё, что я только что изложил. Траян воспользовался этим советом и возместил военные расходы за счёт сокровищ Децебала [7]. Так Дакия, согласно желанию, которое он так часто выражал, стала римской провинцией. Он позаботился украсить и укрепить своё завоевание, которое было обширным, поскольку, по словам Евтропия, занимало тысячу тысяч шагов или триста тридцать лье в окружности. Но эта великая страна была опустошена войнами; и Траян, чтобы заселить её, привёл жителей со всех концов римского мира. Среди колоний, которые он там основал, главной была Зармизегетуза, бывшая столица царства Децебала, которой Траян дал своё имя, назвав её Ульпия Траяна. Во Фракии и Мезии, провинциях, соседствующих с Дакией, также есть города, построенные или расширенные этим императором, которые можно рассматривать как памятники его внимания ко всему, что касалось его завоевания. История упоминает, среди прочего, Никополь, или город победы, Марцианополь, Плотинополь, названные так в честь Марцианы и Плотины, сестры и жены Траяна.

По возвращении в Рим он во второй раз отпраздновал триумф над даками и отметил его играми, которые давал народу в течение ста двадцати трёх дней. Похоже, что эти игры состояли главным образом из боёв с дикими зверями и между гладиаторами. Дион насчитывает одиннадцать тысяч диких зверей, убитых там, и десять тысяч гладиаторов, сражавшихся.

Победы Траяна над даками произвели такой резонанс, что к нему прибыли посольства от самых отдалённых и варварских народов, в частности от индийцев, которые поздравили его. До сих пор сохранился знаменитый памятник этих побед: колонна Траяна, которая, согласно объяснениям Чаккони и Фабретти, представляет в своих барельефах главные подвиги Траяна в его двух войнах против даков. Победитель сам написал её историю, если верить цитате Присциана [8]. Но он так мало упражнялся в изучении литературы, что нам трудно поверить, будто он хотел стать автором. Скорее можно предположить, что кто-то одолжил ему своё перо и приписал ему труд, материал для которого император мог предоставить, но не его композицию.

Пока он расширял границы империи за Дунаем, Пальма, один из его легатов, командовавший легионами в Сирии, покорил Аравию Петрейскую, превратив её в римскую провинцию. Это было как бы предвестием и залогом побед, которые Траян вскоре одержал сам на Востоке.

Его пребывание в Риме между окончанием войны с даками и началом войны против парфян было недолгим, однако он ознаменовал его заботами и трудами, достойными великого князя. Именно в этот период Дион помещает строительство великолепной дороги, которая пересекала Понтийские болота от начала до конца; труд огромный, но бесплодный. Несмотря на упорные попытки римлян осушить эти болота или сделать их проходимыми, природа, сильнее всякого искусства и усилий людей, всегда возвращала всё в первоначальное состояние, в котором они пребывают и поныне.

Траян также перечеканил всю монету, которая износилась и потеряла вес от времени.

В то же время началось строительство великолепной площади, носящей его имя.

Заговор, составленный против него, послужил лишь к прославлению его милосердия. Красс, который был его главой и которого, несомненно, следует отличать от Кальпурния Красса, автора заговора против Нервы, был передан князем на суд сената и приговорён просто к изгнанию. Он провёл там спокойные дни в течение всего правления того, кому хотел отнять трон и жизнь. Он был ещё жив, когда Адриан пришёл к власти.

Заботы о мире не удовлетворяли активности Траяна. Он любил войну до страсти и, не имея более случая вести её на Западе, искал повода на Востоке, у парфян. Армения дала ему желаемый предлог.

Мы не можем сказать, что происходило в этой стране с тех пор, как Тиридат получил корону из рук Нерона. Во время, о котором я говорю, Экседар владел армянским царством и получил инвеституру от Хосрова, тогдашнего царя парфян. Траян утверждал, что этим нарушаются права римской империи, и решил потребовать отчёта, или, вернее, воспользоваться случаем для расширения своих владений: ибо он не собирался, как его предшественники, давать корону Армении князю, который держал бы её от него, а хотел завоевать её и присоединить к своим владениям. Для выполнения этого замысла нужно было воевать с парфянами, и эта мысль льстила ему, суля победы над народом, который до сих пор сохранял своего рода равенство с римлянами. Он тем менее сомневался в успехе, что парфяне были тогда ослаблены внутренними раздорами, которые не могли не дать больших преимуществ тому, кто нападёт на них в таком положении.

Мы не знаем ни происхождения, ни обстоятельств этих разделений. У нас даже нет достоверного списка парфянских царей от Вологеза до Хосрова. При Тите упоминается некий Артабан, правивший этим народом. В начале правления Траяна им управлял Пакор. Хосров и Партамасир, о которых нам вскоре предстоит говорить, были сыновьями Пакора [9]. Вот все, что наши источники сообщают нам о состоянии дел на Востоке, когда Траян покинул Рим, чтобы начать там войну. Г-н де Тиллемон датирует этот отъезд октябрем года, который мы считаем 857-м от основания Рима.

Кажется, Траян, прежде чем применить силу, попытался решить дело переговорами. Какой бы страстной ни была его любовь к оружию, он ценил добрые поступки и не желал казаться ни жестоким, ни несправедливым. Поэтому он выразил Хосрову недовольство тем, что тот посягнул на права римского народа в вопросе о короне Армении. Но он получил гордый ответ, который развязал ему руки и дал полную свободу действовать по своему усмотрению. Вследствие этого он начал готовиться к столь важной войне и лично отправился в путь.

Едва он прибыл в Афины, как к нему явилось посольство от Хосрова, которого приближение опасности заставило переменить свои намерения. Парфянский царь прислал ему дары, просил его дружбы и сообщал, что, не найдя Экседара подходящим ни для римлян, ни для парфян, он лишил его власти. Наконец, он умолял Траяна даровать Партамасиру, его брату, инвеституру на армянское царство, как Нерон некогда даровал ее Тиридату.

Быть может, Траяну было бы трудно отвергнуть эти предложения, если бы они были сделаны ему сразу; но теперь они запоздали. Он уже предпринял шаги и считал себя вправе не отступать. Поэтому он ответил послам Хосрова, что дружба доказывается делами, а не словами; что он скоро будет в Сирии и там, рассмотрев все вблизи, примет наиболее подходящее решение.

Решение, которое ему подходило, было – война, и успех превзошел его ожидания. Все склонилось перед ним. Города открывали ему ворота; мелкие цари и сатрапы этих земель выходили ему навстречу с дарами, заявляя, что подчиняются его приказам и признают его арбитром своей судьбы. Вскоре вся Армения была завоевана, и Партамасир, который сначала пытался обороняться, вернулся к системе покорности, уже ранее предложенной римскому императору, в надежде на последний шанс.

Он написал ему письмо, употребляя титул царя, но не получил ответа. Тогда он понял, от какого титула следует отказаться, и опустил его во втором письме, в котором просил Траяна о встрече с М. Юнием, наместником Каппадокии. Траян отправил к нему сына Юния, а сам продолжал продвигаться вперед, расширяя свои завоевания. Сокращенный вариант Диона не сообщает нам, что произошло между Партамасиром и римским посланцем. Мы знаем только, что парфянский царевич принял решение, которое поставило его в опасное положение и обернулось для него крайне неудачно.

Он явился в римский лагерь близ Элегии, города в Армении, без охранной грамоты, без иных гарантий, кроме собственного представления о великодушии Траяна, которое он простирал так же далеко, как и свои надежды. Он застал императора сидящим на трибунале, поклонился ему, снял с головы диадему, положил ее к ногам императора и стоял в молчании, ожидая, что диадема будет ему возврана. Римское войско, сбежавшееся на это зрелище, подняло радостные крики и провозгласило Траяна императором, считая, что обращение Арсакида, сына и брата парфянских царей, в положение пленника – победа тем более почетная, что она не стоила ни капли крови. Партамасир испугался этих криков; он воспринял их как оскорбление и угрозу и обернулся, ища способа бежать. Но, видя себя окруженным со всех сторон, он попросил у Траяна частной аудиенции. Она была ему дана. Траян вошел с ним в свою палатку, выслушал его, но ничего не обещал. Партамасир, отчаявшийся и униженный, вышел из палатки и даже из лагеря.

Казалось бы, Траян, не намеревавшийся ни удерживать его, ни что-либо ему предоставлять, мог позволить ему удалиться свободно. Но он этого не сделал. Он хотел, чтобы все войско стало свидетелем его ответа парфянскому царевичу. Поэтому он приказал догнать его и вернуть; затем он снова взошел на трибунал и предложил ему объясниться перед всем собранием.

Партамасир был возмущен обращением, которому подвергался; он не знал, чем это кончится. Поэтому, преисполнившись негодования, он не стеснялся в жалобах и упреках и протестовал против насилия, чинимого над ним. «Я не был ни побежден вами, ни взят в плен, – сказал он. – Я пришел сюда добровольно, надеясь, что со мной будут обращаться соответственно моему положению, и что вы даруете мне корону Армении, как Нерон дал ее Тиридату». Траян ответил ему, что он не уступит Армению никому; что она принадлежит римлянам и будет управляться римским магистратом; что, впрочем, Партамасир напрасно тревожится о своей свободе, и что ему позволено уйти, куда он сочтет нужным. Парфянский царевич удалился вместе со своими соплеменниками, сопровождавшими его. Что касается армян, Траян оставил их как подданных империи.

Партамасир хотел, по крайней мере, погибнуть как царь, раз уж не мог сохранить свое царство. Он попытался прибегнуть к последним средствам: сражался, хотя и с крайне неравными силами, и, погибнув, оставил римлян мирными обладателями Армении.

Если бы Траян стремился лишь отомстить за обиду, нанесенную римской империи парфянами, он мог бы теперь быть доволен; но его обуревала страсть к войне и завоеваниям. Покоренная Армения стала для него лишь ступенью к более масштабному предприятию, которое до сих пор так хорошо ему удавалось. Он решил атаковать собственные владения парфян и, оставив гарнизоны во всех важных пунктах только что завоеванной страны, вступил в Месопотамию и приблизился к Эдессе.

Царь Эдессы, Абгар, до этого момента, подобно своим предшественникам с тем же именем, вел себя нерешительно, колеблясь между римлянами и парфянами. Склоняясь к последним, но будучи слишком слабым, чтобы противостоять первым, он отправил Траяну дары, однако не явился лично. Когда же он увидел римскую армию в своей стране, ему пришлось сделать выбор, и он счел себя счастливым, получив прощение за прежние колебания. У него была мощная рекомендация, но весьма постыдная для Траяна – молодость и красота его сына Арбанда. Получив благодаря этому недостойному способу благосклонный прием и обещание, что с ним будут обращаться как с другом, он вышел навстречу императору, принял его в своем дворце и устроил пир, во время которого Арбанд исполнил танец в восточном варварском стиле.

Траян завоевал Месопотамию. В частности, среди покоренных его оружием городов упоминаются Батна, Сингара и Нисибис. Это все, что нам достоверно известно о подвигах римлян в этом краю. Кажется, провидение намеренно скрыло деяния Траяна, соразмерно его неуемному желанию прославиться. Ни один римский император не был столь великим полководцем; никто не расширил империю столь значительными завоеваниями. Его историю писали множество авторов, но почти все их труды утрачены, за исключением бессвязных фрагментов Диона и кратких изложений Евтропия и Аврелия Виктора. Последний сообщает, что Хосров был вынужден дать Траяну заложников, что, по-видимому, предполагает договор, завершивший или по крайней мере приостановивший войну. Победитель получил от сената титул Парфянский.

К этому же времени можно отнести окончательное превращение Аравии Петрейской в римскую провинцию. Она была завоевана Корнелием Пальмой, как я уже упоминал. Однако повторные восстания вынудили Траяна лично возглавить военные действия. В конце концов он сломил непокорность этих беспокойных народов и заставил их принять римского наместника и подчиняться ему.

Во всех описанных мною войнах Траян строго поддерживал дисциплину – не только своей бдительностью, но и личным примером. Он шел пешком во главе войска, переходил реки вброд, как простой солдат, обходил ряды, чтобы повсюду поддерживать порядок и возвращать тех, кто пытался отстать. Дион добавляет одну практику, которая, если осмелиться высказать суждение, кажется мне во многих случаях опасной. Траян иногда намеренно распространял ложные тревоги, чтобы держать войска в напряжении и не давать им погрузиться в беспечность.

Главным, или, точнее, единственным из полководцев Траяна, упомянутым в этой блистательной экспедиции, был Лузий Квиет, уже отличившийся в войне против даков. По происхождению мавр, он начал службу простым всадником, но благодаря своим заслугам поднялся до командующего всеми вспомогательными войсками своей нации, служившими в римских армиях. Уличенный в некоторых злоупотреблениях, он был позорно уволен. Однако когда Траян начал войну против даков, Лузий предложил ему свои услуги и был принят. Он отличился в нескольких сражениях, полностью искупив прежние проступки, и заслужил полное доверие императора. Он сопровождал Траяна на Восток и взял город Сингару. Траян продолжал использовать его до конца своей жизни и правления: сделал претором, затем консулом, и есть мнение, что он даже рассматривал его как возможного преемника.

Можно предположить, что именно мир или перемирие с парфянами позволили Траяну обратить свои амбиции на варварские народы, жившие к северу от Армении, между Понтом Эвксинским (Черным морем) и Каспийским морем. Он посадил царя у албанцев, заставил царей Иберии, Колхиды и других соседних земель подчиниться его власти. Лузий под его командованием победил мардов. В итоге, кажется, все восточное побережье Понта до Себастополиса (или Диоскуриады) признало его власть; по крайней мере, Арриан свидетельствует, что при Адриане, преемнике Траяна, не совершавшем новых завоеваний, весь этот край подчинялся либо римлянам, либо зависимым от Рима царям.

Мы не можем точно определить, сколько лет эти масштабные операции удерживали Траяна на Востоке. Весьма вероятно, что, завершив их, он вернулся в Рим. Трудно поверить, что он провел почти двенадцать лет (с момента отъезда в 857 году до смерти в 868) без посещения столицы. Однако ни один автор не упоминает о его возвращении, и непонятно, почему, вернувшись, он не отпраздновал триумф над парфянами после столь славных побед. Но, несмотря на эти затруднения, сомнения в факте возвращения развеиваются некоторыми монетами, и мы считаем возможным поместить пребывание Траяна в Риме между его первыми подвигами против парфян и теми, которые нам еще предстоит рассказать. Мы не знаем, чем он занимался в этот период, равно как и что вновь привело его на Восток, но можем с уверенностью утверждать вслед за г-ном де Тиллемоном, что он отбыл из Рима около 865 года. Он прибыл в Антиохию достаточно рано, чтобы оказаться там во время сильнейшего землетрясения в январе 866 года и едва избежать гибели.

Азия, Греция, Галатия уже были поражены в разные годы правления Траяна подобным бедствием [имеются в виду землетрясения]. Но катастрофа, о которой я говорю, оказалась куда более губительной, ибо пребывание императора в Антиохии собрало там войска, послов с их свитами, множество частных лиц, имевших дела при дворе, купцов и любопытных, так что несчастье одного города стало бедствием всей Римской империи. Подземные толчки, сопровождавшиеся громом в воздухе, свирепыми ветрами и подземным огнем, были столь сильны, что все здания казались готовыми сорваться с фундаментов, а большинство и вовсе рухнуло. Траян с трудом спасся через окно комнаты, где его застал этот ужасный катаклизм, отделавшись легкими ушибами. Дион [Кассий], всегда любивший чудесное, утверждает, что некто, превосходивший человека ростом и силой, вывел этого «любимца небес» из опасности. Достоверно то, что он спасся, а остаток времени, пока длились толчки, провел на ипподроме, вдали от зданий. Бедствие ощущалось на обширной территории, но эпицентром была Антиохия, пострадавшая ужаснее всего. Историк, не указывая точное число погибших, дает понять, что оно было огромным. Он упоминает по имени лишь консула Педония. Когда стихия утихла, стали разбирать завалы в поисках выживших. Нашли лишь двух живых детей: одного – с матерью, которая кормила его и себя собственным молоком; другого – сосущего грудь уже мертвой матери.

Перед началом кампании друзья уговаривали Траяна обратиться к оракулу Гелиополиса в Финикии, славившемуся в тех краях, дабы узнать исход войны. Траян не был суеверен и решил испытать бога, прежде чем довериться. Он отправил запечатанный пустой свиток, требуя ответа на «содержащийся» в нем вопрос. Жрецы, обслуживавшие оракул, умели ловко вскрывать и запечатывать свитки. Потому ответом на «вопрос», вернее, на насмешку императора, стал аналогичный пустой свиток. Траян, не заподозрив обмана, уверовал в божественность оракула и отправил новый, уже серьезный запрос: суждено ли ему вернуться в Рим победителем парфян? Мнимый бог, не зная ответа, отделался загадочным символом – виноградной лозой, разломанной на части. После смерти Траяна толкователи объявили, что лоза предвещала кремацию императора и возвращение его праха в Рим.

Траян, окрыленный прежними успехами, начал кампанию весной, двинувшись в Адиабену (часть Ассирии). Для перехода через Тигр требовалось построить мост [10]. Но местность, лишенная строевого леса, затрудняла задачу. Траян нашел решение: в лесах близ Нисибиса построили множество разборных лодок. Их части доставили к Тигру напротив Кордуены, где собрали заново. Сооружению моста мешали варвары, атаковавшие рабочих. Однако первые готовые лодки, заполненные легионерами и лучниками, отбили атаки. Остальные суда спускали выше и ниже по течению, продолжая сборку. Варвары, пораженные «выраставшим» из земли флотом в безлесной местности, бежали. Траян беспрепятственно достроил мост и переправился.

В древнем источнике [11] описан метод римлян по строительству понтонных мостов: широкие лодки закрепляли выше по течению. По сигналу одну спускали вниз, и, достигнув нужной точки, бросали корзину с камнями вместо якоря. Лодку привязывали к берегу канатами, а промежутки заполняли досками. Затем настилали прочный настил. Процесс повторяли, соединяя лодки, пока мост не достигал противоположного берега. Последняя лодка, обращенная к врагу, имела ворота, башни и катапульты.

Перейдя Тигр по такому мосту, Траян подчинил Адиабену и Ассирию. Его радовало, что он шел по стопам Александра, захватывая Арбелу и Гавгамелы – города, прославленные в истории македонского завоевателя. Покорив Ассирию, Траян вернулся, вновь перешел Тигр и двинулся к Вавилону, не встретив сопротивления. Парфянское царство, раздираемое междоусобицами, не могло противостоять ему. Траян скорее путешествовал, чем воевал, посетив даже источник битума, использовавшегося при строительстве вавилонских стен. Дион описывает его как колодец, испускавший смертоносные испарения, которые, расширься они, сделали бы страну необитаемой.

Траян, видя слабость парфян, решил двинуться к их столице – городу Ктесифону. Согласно этому плану, ему предстояло вновь перейти Тигр. Чтобы удобнее перевозить материалы для строительства моста, он решил воспользоваться Наармалхой – древним каналом, прорытым еще царями Вавилона для отвода части вод Евфрата, – и соединить его новым каналом с тем местом на Тигре, где он намеревался возвести мост. Однако ему указали, что уровень Евфрата в месте начала работ значительно превышает уровень Тигра, и он опасался, что русло первой реки настолько обмелеет, что судоходство по ней станет невозможным. Поэтому он прекратил уже начатые работы и приказал перевозить лес для моста по суше на повозках.

Показаться перед Ктесифоном и захватить его для Траяна было одним и тем же. Он также овладел Сусами, некогда центром Персидской империи, и, вероятно, в одном из этих двух городов взял в плен дочь Хосрова и завладел золотым троном, на котором парфянские цари принимали поклонение своих подданных. Это завоевание утвердило за ним титул Парфянского, а сенат удостоил его не одного, а нескольких триумфов – или, если верить выражению Диона, «скольких он сам пожелает». Если это правда, то подобная лесть была низкой и жалкой, а если она соответствовала вкусу Траяна, то свидетельствовала о его неумеренной любви к славе и тщеславии, недостойном столь великого принца.

Надо признать, что замыслы, которые он задумал и осуществил после взятия Ктесифона, лишь усиливают это подозрение. Кажется, что успехи вскружили ему голову и вызвали своего рода опьянение даже в этом сильном и твердом уме. Он стяжал достаточно славы, чтобы удовлетворить честолюбие – если бы честолюбие умело довольствоваться. Парфяне, до него часто побеждавшие и чью державу римляне так и не смогли поколебать завоеваниями, были его оружием приведены к невероятному ослаблению. Он отнял у них три великие провинции: Армению, Месопотамию и Ассирию. Благоразумие, несомненно, требовало, чтобы он занялся важной задачей – упрочить завоевания, которые легче сделать, чем удержать, и приучить к римскому владычеству народы, никогда его не знавшие и по своим странно отличавшимся от новых господ нравам готовые к мятежу при первом удобном случае. Вместо этого разумного и осмотрительного плана Траян поддался искушению куда более тщеславной, чем блистательной, идее – дойти до Великого моря.

Он спустился по Тигру и без труда подчинил остров Месену, образованный двумя рукавами реки при впадении в море. Однако сразу же буря, стремительное течение и морской прилив поставили его в крайнюю опасность. Но этого урока оказалось недостаточно, чтобы остановить его: он пересек весь Персидский залив, миновал остров Ормуз и достиг Великого Океана. Там, увидев корабль, отправлявшийся в Индию, он сказал: «Будь я моложе, я непременно перенес бы войну к индийцам». Вместо этого он ограничился Счастливой Аравией, чьи берега были опустошены его флотом, захватившим город, известный в древности под именем Арабия (ныне знаменитый Аден, расположенный к востоку от Баб-эль-Мандебского пролива [12]). Вероятно, именно эту экспедицию имел в виду Евтропий, говоря о флоте, посланном Траяном разорять берега Индии. Этот малоосведомленный сократитель, видимо, спутал индийцев и арабов.

Траян не обманывался. Он завидовал удаче и славе Александра, дошедшего до Индии, но, утешаясь своими подвигами в Счастливой Аравии – куда Александр так и не проник, – гордился, что превзошел пределы столь прославленного завоевателя. В таком тоне он писал сенату, перечисляя в своих письмах множество покоренных им варварских и дотоле неизвестных народов. Сенаторы, оглушенные этими странными и незнакомыми именами, которые они едва могли выговорить, не знали, что делать, кроме как бесконечно умножать приветствия, почетные титулы, триумфальные арки и готовить великолепную встречу победителю по возвращении в Рим. Но провидение распорядилось иначе.

Удовлетворив тщеславие путешествием к Океану, Траян вернулся к устью Тигра и поднялся вверх по реке. Затем он перешел на Евфрат, чтобы посетить знаменитый город Вавилон – некогда царицу Востока. Он нашел его в состоянии запустения, предсказанном пророками еще в дни его величайшей славы. Перед ним были лишь руины и печальные следы былого величия. Его благоговение перед Александром побудило его почтить память героя жертвоприношениями в самом доме, где тот умер. Но пока он предавался этим суетным заботам, до него дошла весть о пагубных последствиях его неосмотрительного отсутствия и путешествия, продиктованного тщеславием.

Все его завоевания пошатнулись и сбросили ярмо. Войска, оставленные для их охраны, были либо изгнаны, либо перебиты, и Траяну пришлось начинать войну заново. Он отправил против мятежников Лузия с одной стороны и Максима – с другой. Последний, тот самый, что оказал Траяну большие услуги в войне с даками, здесь не добился успеха: он был разбит и убит в сражении. Лузию повезло больше, или он оказался искуснее: он отбил Нисибис, взял штурмом Эдессу, которую разрушил и сжег. Селевкия была возвращена к покорности Эруцием Кларом и Юлием Александром.

Эти успехи восстановили римское господство в недавно покоренных странах. Однако Траян, предупрежденный опасностью потерять все свои завоевания, счел необходимым ограничить масштабные планы, которые строил. Похоже, его изначальным намерением было уничтожить Парфянскую империю и подчинить ее народы непосредственно своим законам. От этой идеи он отказался, решив удовлетвориться назначением им царя по своему выбору.

Хосрой все еще был жив, вероятно, скитаясь в изгнании. Траян счел невыгодным возвращать его на трон, так как тот вряд ли признал бы власть Рима, считая престол наследственным достоянием предков. Взгляд императора пал на Партамаспата, чья личность иначе неизвестна. Церемония возведения нового царя прошла с большой помпой. Траян прибыл в Ктесифон, собрал римлян и парфян города и округи, взошел на высокий помост и после речи о величии своих деяний провозгласил Партамаспата царем парфян, возложив на него диадему.

Город Атра [13], населенный арабами и расположенный недалеко от верхнего течения Тигра, между рекой и Нисибисом, продолжал сопротивляться. Траян решил подавить мятеж и лично возглавил осаду. Но здесь его ждал позор, и последняя кампания жизни оказалась самой неудачной.

Атра, не будучи ни крупной, ни богатой, защищалась своим положением в пустыне, где не хватало воды (к тому же плохого качества), не было ни дерева, ни фуража. Палящее солнце усугубляло тяготы армии, служа дополнительной защитой осажденным. Несмотря на трудности, мастерство Траяна и доблесть победоносных войск сначала добились успеха: в стене пробили брешь. Но при попытке штурма римляне были отброшены с потерями. Император, скакавший верхом туда, где требовалось его присутствие, не смог остановить бегство войск и едва избежал гибели. Он снял знаки императорского достоинства, чтобы остаться неузнанным, но седые волосы и величавая осанка выдали его. Враги, заметив его, открыли стрельбу, и всадник рядом с ним был убит. К несчастью, добавились бури, град, молнии и гром, а тучи мух заражали пищу и воду солдат. Пришлось отступить: Траян снял осаду и отступил в сирийские владения империи. Вскоре он умер, но прежде чем рассказать об этом, следует упомянуть яростные восстания иудеев, которые сопровождали или даже предвосхитили мятежи других народов.

За почти пятьдесят лет, прошедших после взятия Иерусалима Титом, первоначальный ужас иудеев сменился тяжким бременем ярма, казавшегося противоречащим пророчествам. Бунт начали киринейские евреи, решившие, что удаленность императора и сосредоточение сил на Востоке дают шанс вернуть свободу. Они восстали в 886 году от основания Рима под предводительством Андрея (как называет его Дион), и их жестокость поражает. Они не просто убивали римлян и греков – подвергали их чудовищным пыткам: распиливали вдоль тела, отдавали на растерзание зверям, заставляли сражаться как гладиаторов. По словам Диона, они ели плоть жертв, мазались кровью как маслом, сдирали кожу и носили ее. Эти ужасы сложно принять на веру, тем более что Евсевий, более взвешенный автор, о них не упоминает. Сомнителен и число погибших: Дион утверждает, что в Киренаике погибло 220 тысяч, на Кипре – 240 тысяч.

Луп, префект Египта, попытался подавить бунт, но был разбит и заперся в Александрии. Там он обрушил месть на местных евреев, перебив многих и обратив остальных в рабство. Это была не просто месть, но необходимость: александрийские иудеи сговорились с киринейскими, которые, не сумев осадить столицу, опустошали окрестности под началом «царя» Лукуа (по Евсевию).

Император направил в Египет Марция Турбо с сухопутными и морскими силами. Тот, умелый и энергичный, ценой долгих боев подавил мятеж, воздав иудеям за их злодеяния. Вероятно, он усмирил и Кипр, где евреи разрушили Саламин и вырезали жителей. Согласно Диону, их изгнали с острова настолько, что даже потерпевшие кораблекрушение иудеи предавались смерти.

Месопотамия, веками населенная евреями, также вызвала подозрения Траяна. Луций Квиет, порученный им «очистить» провинцию (по выражению Евсевия), разгромил их в битве и истребил множество. В награду он получил пост правителя Палестины.

Этот принц [Траян], как я уже говорил, провел зиму в Сирии. Он намеревался вернуться в Месопотамию с началом кампании, чтобы окончательно утвердить римское господство в регионе, который с трудом подчинялся; но болезнь разрушила его планы: у него случился апоплексический удар, перешедший в паралич, что привело его в состояние слабости и бездействия. Поэтому он решил вернуться в Рим, куда сенат призывал его прибыть, чтобы вкусить покой, столь заслуженный его трудами и подвигами. Уезжая, он оставил в Сирии свою армию, доверив командование Адриану.

Тот не обладал ни рвением, ни, возможно, способностями, необходимыми для продолжения столь сложной войны. Таким образом, отъезд завоевателя стал причиной потери всех его завоеваний. Парфяне, презрев царя, назначенного Траяном, свергли его, вернули себе право управляться по своим законам и восстановили на престоле Хосрова, которого римляне ранее низложили. Армения и Месопотамия вернулись к прежним правителям – так завершились великие и славные подвиги Траяна. Столь огромные расходы, опасности и пролитая кровь оставили римлянам лишь стыд от провалившейся затеи.

Поскольку болезнь Траяна длилась несколько месяцев, это дало время для интриг вокруг престолонаследия, которое оставалось неопределенным из-за отсутствия у императора детей. Наибольшие права имел Адриан – его соотечественник, союзник, близкий родственник и человек, достигший высот власти, за которыми оставалась лишь императорская корона. Я уже упоминал, что он был квестором во время четвертого консульства Траяна, в 852 году от основания Рима; четыре года спустя, в 856-м, он стал народным трибуном, в 858-м – претором, в 860-м – суффект-консулом, а в последний год правления Траяна был назначен ординарным консулом и главнокомандующим в Сирии.

Эти титулы питали честолюбивые надежды Адриана, и он старательно подкреплял их, непрестанно угождая Траяну и завоевывая его дружбу и уважение с момента усыновления императора Нервой. Здесь стоит вспомнить его первые шаги в этом направлении. Он сопровождал воинственного принца в большинстве походов; командуя легионом во второй Дакийской войне, отличился множеством подвигов, за которые Траян наградил его алмазом, полученным им самим от Нервы. Адриан расценил это как знак будущего усыновления. Между претурой и консулатом, будучи назначенным наместником Нижней Паннонии, он успешно сочетал обязанности полководца и магистрата: усмирил сарматов, поддерживал строгую дисциплину в войсках, а также обуздал чиновников, превышавших свои полномочия. Такое управление принесло ему консулат.

Во время исполнения этих высших обязанностей он получил через Лициния Суру, ближайшего доверенного лица Траяна, заверения в своем усыновлении. Адриан уже считал, что близок к долгожданной цели, но вскоре Сура умер, лишив его могущественного покровителя. Впрочем, Адриан занял его место в делах, требующих доверия. Траян, как утверждает [Юлиан Отступник], не из-за неспособности, а из лени, не составлял собственных речей. Раньше за него это делал Сура, а после его смерти – Адриан. Однако вопрос усыновления застопорился и не продвигался вплоть до смерти Траяна.

Против Адриана выступали ближайшие друзья императора. Помимо Сервиана, его шурина, который с самого начала пытался ему помешать и доносил императору о его проступках, открытыми врагами были Пальма и Цельс. Это подстегнуло Адриана еще усерднее угождать Траяну, потакая даже его порокам. Император любил вино – Адриан заставлял себя состязаться с ним в питье. Он даже унижался, потворствуя грязным наклонностям принца: заискивал перед юношами, которые нравились Траяну, выполняя для них низкие услуги, вроде нанесения на их лица мазей для сохранения красоты. Но главной его опорой, без которой все усилия были бы тщетны, стала поддержка императрицы. Именно она устроила его брак с племянницей Траяна, добилась для него высокого поста в Парфянской войне, второго консулата и, наконец, когда не смогла преодолеть нежелание Траяна усыновить Адриана, добилась своего хитростью и обманом.

Я уже отмечал, что Траян никогда не любил Адриана; и когда ему стало необходимо определиться относительно своего преемника, он вовсе не включил его в различные планы, которые приходили ему на ум. Некоторые утверждали, что он задумывал подражать Александру, не назначая себе преемника; план, недостойный такого хорошего принца, как он, который, осчастливив империю при жизни, должен был позаботиться о сохранении её спокойствия и после своей смерти. По мнению других, он намеревался написать сенату, предоставив этому собранию право выбрать императора из числа определённых лиц, которых он указал бы в своём письме. Этот план, кажется, имеет немалое сходство с тем, что Дион рассказывает по поводу Сервиана. Он свидетельствует, что во время пира Траян предложил своим сотрапезникам назвать десять достойных управлять империей, а затем, немного поразмыслив, поправился: «Я прошу вас назвать лишь девять, – сказал он, – одного я уже имею в виду: это Сервиан». В другом месте я упоминал, что он думал о Луции Квиете, хотя тот был иностранцем и мавром по происхождению. Спартиан также приписывает Траяну намерения относительно Нератия Приска, знаменитого правоведа, выбор которого, по его словам, одобряли друзья императора; дело зашло так далеко, что однажды Траян сказал Приску: «Если судьба распорядится мной, я вверяю вам провинции». Выражение, которое я считаю нужным отметить мимоходом для читателя как доказательство того, что Траян считал себя скорее верховным главнокомандующим республики, нежели монархом, и полагал, что непосредственно подчинены его власти лишь провинции и армии.

Из всех этих фактов ясно следует, что Траян вовсе не намеревался усыновлять Адриана; более того, Дион утверждает, со слов своего отца Апрониана, бывшего наместником провинции Киликия, где Траян скончался, что никакого усыновления не было. Вот как была проведена вся эта интрига.

Траян, страдавший от паралича, к которому присоединилась водянка – довольно обычное следствие злоупотребления вином, – казалось, впал в состояние, при котором посторонние впечатления должны были легко овладевать его рассудком; тем не менее, он до конца сохранял решимость не усыновлять Адриана. Возможно, его недоверие к приближённым подкреплялось подозрениями относительно причины своей болезни и мыслью об отравлении, которая, впрочем, кажется, не имела серьёзных оснований. Он отплыл морем, чтобы вернуться в Рим, но, достигнув Селинунта в Киликии, перенёс второй удар апоплексии [14], от которого уже не оправился. Плотина, при поддержке Татия, бывшего наставником Адриана, взяла под контроль последние минуты жизни своего мужа. Свободная выдумывать что угодно, она распространила среди публики ложное известие об усыновлении Адриана Траяном и отправила соответствующее сообщение в сенат; однако письмо, подписанное Плотиной, а не Траяном, выдавало обман. Она могла бы подделать почерк мужа, как уже приписала ему чужие слова; ибо утверждают, что она разыграла комедию, подставив мошенника, который изображал больного императора и слабым, умирающим голосом объявил, что усыновляет Адриана. Чтобы придать правдоподобие этому спектаклю, смерть Траяна некоторое время скрывали; поэтому точная её дата остаётся неизвестной. Известно лишь, что Адриан, находившийся в Антиохии, 9 августа получил известие о своём усыновлении, а 11-го – о смерти Траяна.

Так этот великий император, грозный завоеватель, наводивший мосты через Дунай и Тигр, покоривший Дакию и поставивший Парфянскую империю на грань гибели, умер, оставив преемника, которого сам не выбирал и который, как выяснится впоследствии, был весьма недоброжелательно настроен к его славе.

Тем не менее, Адриан поначалу старался демонстрировать большое усердие в почитании памяти предшественника. Он устроил ему пышные похороны в Селинунте, который в его честь был переименован в Траянополь. Прах императора, помещённый в золотую урну, доставили в Рим, где он с торжеством был внесён в город на триумфальной колеснице, впереди которой шёл сенат, а позади – армия. Урну поместили под знаменитой колонной, воздвигнутой им на форуме, построенном по его указанию; и это стало ещё одной привилегией Траяна – быть погребённым в городе, где до того никого не хоронили. Его причислили к сонму богов. В его честь учредили игры, названные Парфянскими, которые после многолетнего регулярного проведения со временем были забыты и прекратились.

Траян прожил почти шестьдесят четыре года и правил девятнадцать лет, шесть месяцев и пятнадцать дней, если считать до 11 августа – даты, с которой Адриан отсчитывал начало своего правления.

Траян не имел пороков, непосредственно вредящих обществу, и даже обладал в высокой степени противоположными добродетелями: скромностью, милосердием, любовью к справедливости, неприятием роскоши и разумной щедростью, источником которой была мудрая бережливость. Человечество, счастливое под его властью, выразило ему свою признательность уважением и восхищением, сохраняющимися и поныне; но лишь слепым предубеждением можно объяснить попытки некоторых как бы канонизировать его, утверждая, будто папа святой Григорий вымолил у Бога спасение этого императора через пятьсот лет после его смерти. Помимо нелепости подобной басни, позорные пороки в личном поведении Траяна делали его лишь слишком достойным божественного возмездия.

Я не раз упоминал о его пристрастии к вину, которое, по словам одного автора, вынудило его принять унизительную меру – запретить исполнять приказы, отданные после долгих пиров. Его противоестественные развратные деяния покрыли его вечным позором. Осмелюсь также причислить к его недостаткам ненасытную страсть к войне, успехи в которой вскружили ему голову, а неудачи омрачили последние годы его жизни.

Таков порок человеческой природы, предоставленной самой себе. Нет совершенной добродетели, и самые прославленные нередко запятнаны самыми ужасными пятнами.

ЗАПИСКА Г-НА Д'АНВИЛЯ О МОСТЕ, ПОСТРОЕННОМ ТРАЯНОМ НА ДУНАЕ.

Граф Марсильи не указал с достаточной точностью длину моста, построенного Траяном на Дунае. Он определяет её в 440 colphers из Вены, которые, по его мнению, соответствуют французским туазам.

Klaffter (а не colpher) – это мера, действительно состоящая из 6 schuhs, подобно тому как туаза состоит из 6 футов. Schuh буквально означает calceus [обувь], и, так же как слово fuss, обозначает ступню. Мера венского фута меньше парижского на треть дюйма: следовательно, klaffter равен лишь 5 футам 10 дюймам французской меры.

Но неточность измерения, данного графом Марсильи, заключается не только в этом. Барон Хингельгард, искусный офицер, командовавший на венгерской границе по поручению венского двора, измерил длину моста и, определяя её от лицевой стороны одного устоя до лицевой стороны другого, нашёл её равной примерно 535 klaffters, что составляет 520 французских туаз.

Граф Марсильи определяет количество арок моста числом 22, хотя не видно, чтобы это число было указано ему чётко различимыми и явными остатками опор, поддерживавших арки; более того, на приведённом им профильном изображении насчитывается лишь 21 арка.

Согласно плану моста, составленному бароном Хингельгардом (который я видел в рукописном виде), я насчитал 19 опор, не считая устоев. Эти опоры, или их остатки, образуют нечто вроде островков в русле реки; при этом видны лишь некоторые из них ближе к берегам, тогда как те, что находились в середине русла, были разрушены и поглощены водой раньше. Можно предположить, что полное количество опор было определено по промежуткам между сохранившимися остатками, исходя из заданного расстояния между устоями.

Граф Марсильи полагал, что размеры Траянова моста, указанные Дионом Кассием, не заслуживают внимания; и действительно, в них не усматривается никакой связи с указанной им длиной моста. Однако если учесть, что Дион управлял Паннонией – провинцией, расположенной на самом Дунае и недалеко от Траянова моста, – то не следует легкомысленно и без проверки отвергать свидетельство историка, который мог знать предмет по собственному наблюдению.

Дион говорит, что мост покоился на 20 опорах; план барона Хингельгарда, правда, допускает лишь 19. Но число 20 арок, получающееся при 19 опорах, могло заставить Диона насчитать 20 опор, включив в их число один из двух устоев, поддерживавших мост. Толщина опор, по Диону, составляла 60 футов, а расстояние между ними (или пролёт арок) – 170 футов. 20 арок дают 3400 футов, 19 опор – 1140; итого – 4540 футов.

Если принять за основу римский фут (что кажется вполне естественным), а римский фут оценивается в 1396 частей парижского фута, разделённого на 1440 частей, то 4540 римских футов составляют 4117 футов 6 дюймов 4 линии французской меры, или 686 туаз. Но поскольку этот расчёт сильно расходится с нынешней длиной, измеренной на месте, как же согласовать данные Диона с этой точно определённой длиной, которую я привёл? Я льщу себя надеждой, что нашёл ключ к затруднению, и укажу способ его устранить.

Есть основания полагать, что римские архитекторы при строительстве зданий чаще использовали пальм, нежели фут; более того, даже сейчас в Риме palmo architettonico [архитектурный ладонь] в ходу больше, чем фут, – это распространилось даже на определение catena [цепи] и staiolo, из которых состоит современная римская миля. Упомянутый palmo всегда считался равным трём четвертям фута. Исходя из этого соображения, если читать у историка Диона palmi вместо pedes [футов] (что он вполне мог перепутать), то первоначальная оценка в 686 туаз с лишним 1 футом 6 дюймами 4 линиями сокращается до истинных 515 туаз или около того. Поскольку измерение барона Хингельгарда даёт около 520 туаз, спрашиваю: можно ли ожидать большей точности в подобном анализе? И не свидетельствует ли это совпадение о том, что истина установлена и вопрос можно считать решённым?

[1] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, Письма, X, 13—16.

[2] Около Фетиссана, расположенного на правом берегу Дуная, и Зверии – на левом, в четырёх малых льё выше Руссавы, или Оршовы. Виминаций находился на правом берегу Дуная, в глубине излучины, которую река образует напротив Ви-Паланки. Сегодня это место называется Рам, и там сохранились следы древних построек. Эти сведения были предоставлены мне г-ном д’Анвилем.

[3] Записка, которую г-н д’Анвиль любезно мне передал, уточняет эти измерения и сокращает длину моста. Эта записка будет приведена после раздела о правлении Траяна, и в ней можно будет убедиться в обычной для этого учёного-географа точности и достоверности.

[4] «Объяснённая древность», т. IV, ч. II, с. 185.

[5] «Сокровищница древностей» Салленгра, т. II, с. 987.

[6] Говорят, что венгры называют эту реку теперь Стрел, а немцы – Истриг.

[7] Если верить Лузию, цитируемому Фабретти («О колонне Траяна», гл. 8), валашские рыбаки ещё в середине XVI века находили в реке Истриг остатки этих сокровищ, ускользнувшие от поисков Траяна.

[8] ПРИСЦИАН, VI.

[9] Это прямо указано в тексте Диона (изд. Вехеля, с. 778). Правда, на следующей странице Партамасир назван племянником Хосрова. Но следует предположить, что это ошибка переписчика, и вместо ἀδελφιδοῦν (племянник) нужно читать ἀδελφόν (брат).

[10] Текст Диона не утверждает прямо, что Траян построил мост через Тигр, но и не отрицает этого, а сама по себе эта вещь весьма вероятна. Переправа через реку в таком случае становилась гораздо легче.

[11] Анри де Валуа полагал, что этим автором был сам Дион; в этом есть немалая доля правдоподобия, но не полная уверенность.

[12] Г-н де Тиллемон, кажется, приписывает завоеваниям Траяна в Аравии учреждение таможни на восточном побережье Красного моря, в месте под названием Белый Бург, куда, по словам Арриана («Перипл Эритрейского моря»), отправляли центуриона с войсками и взимали четверть стоимости товаров, ввозимых в порт. Однако логичнее предположить, что римляне, давно владевшие Египтом, получили Белый Бург именно через него, так как переход через Красное море в этом месте занимает всего два-три дня плавания.

Я допускаю, что «Перипл Красного моря», приписываемый Арриану, действительно принадлежит ему, хотя среди учёных нет единого мнения на этот счёт.

[13] Местоположение Атры вызывает некоторые затруднения. Я следую свидетельству Аммиана Марцеллина, который бывал в тех краях. Дион помещает её в Аравии, что может означать только то, что это был город арабов, как я и указал в тексте. См. Келларий, «Античная география», III, 15.

[14] По Евтропию, Траян умер от расстройства желудка. Я предпочёл версию Диона, который говорит, что император скоропостижно скончался. При таком предположении легче понять, как Плотина смогла успешно провернуть интригу с мнимым усыновлением.