ХРОНИКА ПРАВЛЕНИЯ КОММОДА.

Л. ФУЛЬВИЙ БРУТИЙ ПРЕЗЕНТ II – СЕКСТ КВИНТИЛИЙ КОНДИАН. 931 г. от основания Рима. 180 г. от Р.Х.

Коммод заключает мир с варварами по Дунаю, вопреки советам мудрых министров, оставленных ему отцом, и возвращается наслаждаться удовольствиями Рима. Он празднует триумф во второй раз.

Принимает титул Pius («Благочестивый»).

КОММОД АВГУСТ III – БУРР. 932 г. от основания Рима. 181 г. от Р.Х.

Полагают, что Бурр, консул этого года, был одним из зятьев Марка Аврелия, шурином Коммода.

На монете Коммода этого года встречается титул Felix («Счастливый»). Этот принц – первый, кто принял титулы Pius и Felix, впоследствии очень распространённые на монетах следующих императоров.

…МАМЕРТИН – … РУФ. 933 г. от основания Рима. 182 г. от Р.Х.

По-видимому, Мамертин также был одним из зятьев Марка Аврелия.

К этому году можно отнести войну против даков или сарматов, в которой Альбин и Нигер стяжали славу.

КОММОД АВГУСТ IV – М. АУФИДИЙ ВИКТОРИН II. 934 г. от основания Рима. 183 г. от Р.Х.

Война в Британии. Ульпий Марцелл одерживает там несколько побед над варварами. Коммод принимает прозвище Britannicus («Британский»).

Заговор Луциллы против её брата-императора. Она заточена на острове Капри и предана смерти.

Вскоре императрица Криспина разделяет её участь.

Марция становится наложницей Коммода.

Таррунций Патерн, префект претория, участвовавший в заговоре Луциллы, обвинён в организации нового заговора. Он приговорён к смерти, как и Сальвий Юлиан, два Квинтилия и Секст Кондиан, сын одного и племянник другого. Дидий Юлиан, впоследствии император, замешан в этом деле, но благополучно избегает кары.

М. ЭГГИЙ МАРУЛЛ – ГН. ПАПИРИЙ ЭЛИАН. 935 г. от основания Рима. 184 г. от Р.Х.

Переннис, оставшийся единственным префектом претория после опалы и гибели Патерна, приобретает огромное влияние, поскольку Коммод полностью пренебрегает государственными делами, предаваясь удовольствиям.

Пертинакс сослан в Лигурию, где родился.

…МАТЕРН – … БРАДУА. 936 г. от основания Рима. 185 г. от Р.Х.

КОММОД АВГУСТ V – М. АЦИЛИЙ ГЛАБРИОН II. 937 г. от основания Рима. 186 г. от Р.Х.

Падение Перенниса, который составил заговор против своего господина. Он погибает вместе со всей семьёй.

Коммод, кажется, хочет исправиться и заняться делами. Но его благое намерение длится лишь тридцать дней, после чего вольноотпущенник Клеандр приобретает над ним такое же влияние, какое имел Переннис.

Пертинакс возвращён из изгнания и отправлен в Британию, где поддерживает покорность среди народа и солдат.

Антистий Бурр, шурин императора, казнён по проискам Клеандра.

Клеандр делает себя префектом претория вместе с двумя другими.

…КРИСПИН – … ЭЛИАН. 938 г. от основания Рима. 187 г. от Р.Х.

Мятеж и смерть Матерна, предводителя дезертиров и разбойников.

Начало чумы, долго опустошавшей Рим и Италию. Коммод удаляется в Лаврентум.

Г. АЛЛИЙ ФУСКИАН II – ДУЛЛИЙ СИЛАН II. 939 г. от основания Рима. 188 г. от Р.Х.

Коммод притворяется, что хочет совершить путешествие, и требует денег под этим предлогом.

Пожар, вызванный ударом молнии.

ДВА СИЛАНА. 940 г. от основания Рима. 189 г. от Р.Х.

Двадцать пять консулов в течение этого года.

Септимий Север был одним из них.

Голод.

Честолюбивые замыслы Клеандра, который планирует захватить верховную власть. Народ восстаёт против него. Коммод приказывает его убить.

Он приказывает снять голову с колосса Солнца и заменить её своей.

КОММОД АВГУСТ VI – ПЕТРОНИЙ СЕПТИМИАН. 941 г. от основания Рима. 190 г. от Р.Х.

Продолжение чумы. Отравленные иглы.

Коммод становится подозрительным и жестоким как никогда. Шесть консуляров одновременно приговорены к смерти. Он также казнит своего шурина Петрония Мамертина, Антонина, сына Петрония, Анну Фаустину, двоюродную сестру своего отца, и многих других знатных лиц.

Смерть Юлия Александра.

КАССИЙ АПРОНИАН – МАВРИК БРАДУА. 942 г. от основания Рима. 191 г. от Р.Х.

Пожар, уничтоживший храм Мира, часть императорского дворца, где хранились архивы, храм Весты и др. Весталки с трудом спасают Палладиум.

КОММОД АВГУСТ VII – П. ГЕЛЬВИДИЙ ПЕРТИНАКС. 943 г. от основания Рима. 192 г. от Р.Х.

Игры в конце декабря, на которых Коммод выставляет себя на позор, сражаясь против зверей и гладиаторов с ещё большим бесстыдством, чем прежде.

Его наложница Марция, префект претория Лет и камергер Элект, узнав, что он приказал убить их в ночь с 31 декабря на 1 января, опережают его, дав ему яд, а затем душат.

Его труп тайно выносят из дворца и помещают в гробницу его предков.

Его память предаётся проклятию.

Дион, переходя от правления Марка Аврелия к правлению Коммода, говорит, что он переходит от золотого века к железному. Действительно, ничто не может быть более противоположным, чем правление сына по сравнению с отцом. Но, более того, зло, введённое Коммодом в государство, было злом долговременным и повлияло на всю последующую череду событий. Мы видели, что добрые принцепсы в течение долгого времени стремились восстановить авторитет сената и удерживать войска в повиновении и подчинении, которые им свойственны. Коммод, ставший из-за своего дурного поведения объектом ненависти сената и добропорядочных людей, обратился к солдатам. Он унизил гражданскую власть, увеличил своеволие военных; и, поскольку он умер без наследника, оставил империю на их произвол. Это положение вещей, весьма схожее с тем, что последовало за смертью Нерона, произвело те же последствия: кровавые катастрофы с убийствами императоров, стремительно сменяющие друг друга перевороты, гражданские войны между несколькими претендентами на империю.

Но печальное отличие состояло в том, что за бурей не последовало затишья. Рим в описываемых мною обстоятельствах не имел того счастья, которое спасло его после бурь, вызванных смертью Бирона. Он не нашел Веспасиана, чья мудрость послужила бы ему гаванью, ни ряда добрых государей, подобных тем, что правили после Домициана. Мы увидим лишь очень немногих императоров, достойных нашего уважения; а если и встречались такие, солдаты не могли их терпеть. Таковы были пагубные последствия чрезмерной власти, которую войска приобрели в Римской империи, и неопределенного порядка престолонаследия, предоставленного капризу судьбы и оружия; так что сильнейший всегда имел наибольшее право.

Это был коренной порок, как я уже отмечал в другом месте, в монархии Цезарей, основанной насилием и войной. Но впечатление от него сначала притуплялось уважением к правам дома, основавшего новое правительство, а затем мудростью и хорошим управлением императоров. Последняя узда была менее действенна, чем первая; и когда Коммод освободил военных от нее, они почувствовали всю свою силу, которую неоднократно доказывали себе на опыте: их дерзость вырвалась на полную волю, и ничто уже не могло ее сдержать, превратив Римскую империю в великий разбойничий притон.

Коммод был вполне достоин дать сигнал к такому перевороту – государь без ума, злобный, грубо распутный, преданный лени и, вследствие своей лености и неспособности, управляемый недостойными министрами.

Для возведения его в императорское достоинство, к которому он был приобщен отцом, не потребовалось никаких предварительных церемоний, ни присяги солдат, ни решения сената. Коммод сразу вступил в отправление верховной власти; и он не замедлил показать, чего от него можно было ожидать, поспешностью, с какой решился возвратиться в Рим, против мнения всех друзей своего отца, оставив войну незавершенной.

Марк Аврелий составил для него совет из лучших и мудрейших членов сената, сопровождавших его в походе. Молодой император несколько дней прислушивался к их советам; и после первых забот о погребении отца он с покорностью произнес перед собранным по его приказу войском речь, которую они для него подготовили и которую Геродиан передает в следующих выражениях:

«Храбрые товарищи! Мы понесли общую утрату, и я глубоко убежден, что ваша скорбь равна моей; ибо при жизни моего отца я не имел перед вами никакого преимущества в его глазах. Он любил нас всех как одно целое; и ему более нравилось называть меня своим боевым товарищем, нежели сыном, предпочитая союз доблести узам крови. Часто в моем детстве он брал меня на руки, поручая вашей верности. Потому я могу рассчитывать на вашу привязанность по многим причинам. Старые солдаты будут смотреть на меня как на своего воспитанника, а я с радостью буду обращаться с ровесниками как с товарищами по военным трудам.

Я восхожу на верховный престол не так, как мои предшественники, в силу прав, приобретенных посторонними обстоятельствами. Единственный из всех, кем вы когда-либо командовали, я родился во дворце императора-отца: пеленками моего детства была императорская пурпура; и солнце увидело меня предназначенным к власти в тот же миг, как я узрел его свет. Как же вам не любить с нежностью того, кто не был поставлен, но рожден вашим государем?

Этого ожидает от вас мой отец. Вознесенный ныне на небо, он разделяет участь и славу богов и поручил нам заботу о делах человеческих. Ваш долг – завершить его труды, довершив войну и распространив власть римского имени до моря, омывающего северные берега Германии. Вы обретете славу в исполнении этого замысла; и вместе тем выразите благодарность памяти нашего общего отца, который с высоты небес слышит наши слова и видит наши деяния. Какое счастье для нас – иметь столь уважаемого свидетеля наших славных подвигов! Успехи, одержанные вами под его началом, приписывались его мудрости и приказам, которыми он направлял ваши усилия. Но то, что вы совершите со мной, юным и новым императором, будет иначе: вся честь достанется вам; все будет обязано вашей верности и мужеству. Вы покроете мою юность славой и величием подвигами своей храбрости; и варвары, побежденные в начале нового правления, научатся оставить ныне ложную уверенность, внушаемую им моей молодостью, и страшиться будущего, наученные горьким опытом прошлого.»

К этой льстивой речи Коммод присовокупил щедрые дары, обычные при начале нового царствования, и роздал их с великолепием.

До сих пор все было похвально. Те, кого его отец назначил ему в советники и в некотором роде в наставники, управляли империей под его властью и от его имени. Они не оставляли его: приучали вникать в дела и распределяли его день так, чтобы большая часть его была заполнена серьезными занятиями, оставляя, однако, достаточно времени для отдыха, необходимого юному государю.

Но такая жизнь скоро показалась Коммоду слишком стеснительной и напряженной. Он устал слушать строгих советников и стал внимать льстецам и придворным слугам, которым с детства позволял слишком много влиять на себя – людям без чести и без всяких принципов, измерявшим счастье возможностью удовлетворять чревоугодие и самые постыдные желания. Они напоминали ему о наслаждениях Рима – зрелищах, концертах, изобилии всех удовольствий, какие только мог предложить этот великий город. «Что вы здесь делаете, – говорили они ему, – на берегах Дуная, в краю туманов и морозов, на скудной и бесплодной земле? Долго ли вам пить ледяную воду, которую приходится рубить топором и приносить глыбами, в то время как ваши счастливые подданные наслаждаются теплыми банями, текучими водами, мягким климатом и плодородием Италии?»

Эти речи слишком хорошо соответствовали характеру Коммода, чтобы не произвести на него глубокого впечатления. Он созывает совет и, скрывая истинные мотивы своего решения, объявляет, что любовь к отечеству зовет его обратно в Рим; что, кроме того, забота о его безопасности требует его возвращения, и что есть опасение, как бы кто-нибудь из знати не воспользовался его отсутствием, чтобы завладеть дворцом и империей, и не нашел бы в этом огромном множестве жителей столицы достаточных сил, чтобы внушить страх.

Никто из присутствующих не стал жертвой грубых предлогов, которые приводил молодой император. Все с первого взгляда увидели истинные причины [войны], которые его побуждали, и пришли в ужас, застыв на месте, опустив глаза в землю, выражая свое неодобрение печалью, отражавшейся на их лицах. Помпеян, зять Марка Аврелия и шурин Коммода, к тому же уважаемый за свой возраст, взял слово, чтобы выразить то, что все остальные думали, но не решались сказать.

«Сын мой и государь, – сказал он, – я понимаю, что для вас вполне естественно желание вновь увидеть свою родину. Мы сами испытываем подобное чувство; но дела этой страны, более важные и неотложные, являются препятствием, которое нас удерживает. У вас, государь, будет еще много времени насладиться тем, что заставляет вас скучать по Риму. Вам ничто не угрожает, если вы отложите свой отъезд; напротив, бросить начатую войну – решение не только бесчестное, но и опасное. Есть опасение, что мы внушим варварам уверенность, и они сочтут наше отступление не следствием желания вернуться в Италию, а бегством и доказательством нашей слабости. Насколько же славнее для вас покорить своих врагов, отодвинуть границы империи до самого Океана и затем вернуться с триумфом, ведя за собой закованных в цепи варварских царей и князей, осмелившихся вам сопротивляться? Именно так древние римляне стяжали себе бессмертную славу. Кроме того, вам нечего опасаться, что в Риме сформируется против вас партия. С вами – первые мужи сената; вас окружают и защищают могущественнейшие силы империи; ваша казна с вами; а память о вашем отце гарантирует вам верность и преданность всех, кто обязан вам повиноваться».

Увещевание Помпеяна смутило Коммода. Он уважал возраст и добродетель своего шурина; он не мог противопоставить его словам ничего разумного и еще не научился пренебрегать доводами рассудка и авторитета вместе взятых. С другой стороны, он не хотел отказываться от решения, продиктованного любовью к удовольствиям. Поэтому он ответил, что подумает над тем, что ему только что представили.

Льстецы вновь взялись за свое; они ободрили его возвыситься над этими гордецами, которые хотели им управлять; и Коммод, ни с кем не советуясь, стал готовиться к отъезду.

Он заключил договоры с варварами, которых ему было легко покорить. Маркоманы испытывали недостаток и в продовольствии, и в войсках. Потери, понесенные ими в нескольких сражениях, и опустошение их земель привели их к такому ослаблению, что они уже не могли продолжать войну, и единственным их спасением был мир. Коммод предоставил им его на примерно тех же условиях, которые ранее были навязаны им его отцом. Он потребовал, чтобы они дали заложников, вернули пленных, ежегодно платили дань зерном в установленном количестве и предоставили ему определенное число вспомогательных войск. Он запретил им собираться, за исключением одного раза в месяц, в назначенном месте и в присутствии римского центуриона. Он запретил им воевать с язигами и вандалами. На этих условиях он оставил укрепления, построенные на их земле, и вывел оттуда гарнизоны. Таким образом, он отказался от почти завершенного завоевания; лишил римлян бесценной для них славы расширения империи; и, что ставило позорную печать на этот мир, – он откупался щедрыми раздачами денег народу, который был уже почти готов склониться под ярмом.

Подобным же образом и в том же духе он вел переговоры с бурами, жившими у истоков Одера и Вислы. Примечательным условием договора, заключенного с ними, было требование оставить между их землями и Дакией сорок стадий пустынной территории – без поселений и возделывания.

Наконец, двенадцать тысяч даков, изгнанных со своей земли и способных стать серьезным подкреплением для соседних народов в случае их попытки восстания, были убеждены Сабинианом, одним из генералов, которым Коммод доверял, подчиниться империи в обмен на земли, выделенные им в римской Дакии.

Когда все эти различные переговоры были улажены в короткое время, Коммод, свободный от всяких забот и считая, что умиротворил и обезопасил берега Дуная, думал лишь о скором возвращении и, ни у кого не спрашивая совета, публично объявил о своем отъезде. Этот приказ вызвал волнение в армии. Пример принца пробудил в сердцах солдат желание, подобно ему, покинуть суровый климат и отправиться на поиски отдыха и удовольствий в Италию. Геродиан, сообщающий нам об этих настроениях, не говорит, каковы были их последствия. Но, несомненно, легионы, предназначенные для охраны Паннонии и соседних провинций, должны были остаться на местах. Коммод взял с собой лишь преторианцев и войска, сопровождавшие его отца на войне.

Хотя этот отъезд был поспешным, неприличным, решенным вопреки мнению самых мудрых голов, однако благосклонность к молодому принцу была такова, что повсюду на своем пути Коммод встречал искренние и восторженные приветствия. Люди любили сына Марка Аврелия, ожидали от него множества благ и продолжения всеобщего благоденствия. Когда он приблизился к Риму, сенат в полном составе и множество жителей вышли далеко навстречу ему, неся лавровые ветви, увенчанные миртами. Все внешние достоинства способствовали тому, чтобы расположить к нему сердца: его благородство – редкость среди римских императоров, прелесть юности, прекрасная внешность. Он был хорошо сложен, с очаровательным лицом, огненными глазами и прекрасными волосами. Каждый наперебой восхвалял принца, рожденного в пурпуре, сына и внука императоров, чья привлекательная юность, казалось, сулила лишь смех и игры. Люди горячо молились за его процветание, осыпали его цветами и гирляндами. Именно среди этих проявлений всеобщей радости Коммод въехал в Рим.

Эта радость была тщетной, и все предыдущее поведение принца должно было предотвратить заблуждение. В своем триумфе он показал, что ничуть не изменился, ибо праздновал победу над германцами, хотя едва ли заслужил эту честь; и в столь величественном шествии он посадил на свою колесницу низкого и жалкого собутыльника своих позорных оргий по имени Саотерус, к которому постоянно поворачивался, чтобы поцеловать в губы. Так он поднялся на Капитолий; посетил несколько других храмов, а затем поблагодарил сенат и войска, оставшиеся в городе, за верность, которую они сохранили в его отсутствие. В речи, обращенной к сенату, он выказал свою недалекость ребячествами и глупой хвастливостью, которыми она была наполнена. В частности, он привел как великий подвиг помощь, оказанную отцу, чтобы выбраться из груды грязи, в которой тот увязал. Церемония этого триумфа состоялась 22 октября.

Геродиан свидетельствует, что Коммод, вернувшись в Рим, еще в течение нескольких лет оставлял управление государством в руках совета, который дал ему его отец. Вероятно, к этому времени относится единственное доброе дело, которое история приписывает Коммоду. Некто Манилий, бывший секретарем мятежника Кассия, будучи схвачен, обещал открыть многое, дать важные сведения, предоставить записки, которые послужили бы к изобличению многих виновных. Но Коммод не стал его слушать и приказал бросить в огонь все его бумаги. В этом акте милосердия легко узнать дух Марка Аврелия, жившего в своих друзьях даже после смерти. Впрочем, Коммод, вероятно, участвовал в этом лишь по своей лени, побуждавшей его предоставлять совету решение всех дел; что же касается его самого, то он был полностью поглощен – я не скажу удовольствиями, но разгулом самых отвратительных пороков. Благоразумный читатель легко извинит меня, если я пощажу его стыдливость и не стану рисовать картины, которые возмутили бы ее; скажу лишь, в силу требований истории, что Коммод насиловал всех своих сестер, проводил жизнь в серале из шестисот жертв разврата обоего пола и не было такого чудовищного порока, которым он не почел бы за честь себя запятнать.

Среди этих гнусных наслаждений не менее явной была его жажда проливать кровь. Он находил удовольствие в том, чтобы закалывать жертвы, облачась в одежду низших служителей, которым обычай вменял в обязанность исполнение таких функций. Он сражался с гладиаторами и, будучи столь же труслив, сколь и жесток, пользовался в этих поединках отточенным мечом, тогда как его противникам давали лишь рапиры с тупыми свинцовыми наконечниками.

Такое низкое поведение не могло не вызвать презрения у всех честных людей в Риме; а вскоре он позаботился добавить к этому и ненависть, предавшись влиянию льстивого, корыстного и честолюбивого фаворита, который хотел возвысить свое состояние на разорении истинных друзей, оставленных Марком Аврелием его сыну.

Имя этого фаворита было Переннис. Уроженец Италии, он приобрел некоторую известность на службе и был назначен Коммодом префектом претория, став коллегой Таррунтия Патерна, который занимал эту должность по выбору Марка Аврелия. Новый префект претория старался угождать буйным склонностям, которые он подметил у молодого принца к удовольствиям: он избавлял его от утомительных забот о делах, принимая на себя все бремя управления. Так он завоевал доверие Коммода и, не теряя времени, принялся внушать ему подозрение и неприязнь к строгости старых министров, которые постоянно убеждали его самому вникать в дела и заниматься тем, что подобает императору. У него легко получилось склонить на свою сторону ленивого и безвольного принца: вскоре лишь он один пользовался влиянием, и стало ясно, что его план простирался до того, чтобы погубить тех, кого он лишил дружбы принца, и что, будучи столь же алчным до богатств, сколь до власти и почестей, он намеревался, подвергая их несправедливым осуждениям, завладеть их имуществом.

Весь старый двор встревожился; и Луцилла, сестра Коммода, присоединила к всеобщему недовольству дурным правлением женские колкости и интриги.

Она была замужем, как уже говорилось, первым браком за Луцием Вером; и хотя ее второй супруг, Помпеян, был гораздо ниже рангом, она сохранила, по особому разрешению отца, все почести императорского достоинства. Она носила титул Августы; перед ней носили огонь [1]; после смерти ее матери Фаустины она некоторое время была первой принцессой при дворе. Брак Коммода лишил ее этого положения: она должна была уступить первенство Криспине, правящей императрице, и это посеяло в ней горечь и злобу против брата. Чтобы отомстить за эту мнимую обиду, она обратилась не к Помпеяну, которого не любила и знала, что он верен Коммоду, а доверила свою досаду молодому сенатору знатного происхождения и весьма богатому, по имени Квадрат, с которым, впрочем, состояла в весьма подозрительной связи – ибо, будучи достойной дочерью Фаустины, она шла по стопам своей матери. Квадрат дал ослепить себя надеждой на первое место в государстве: он нашел нескольких сенаторов, готовых поддержать его замысел и освободить империю от позорного ига Коммода. Префект претория Таррунтий Патерн укрепил заговор властью, которую давала ему его должность; а Квинтиан [2], молодой сенатор, имевший свободный доступ к особе принца, поскольку участвовал в его увеселениях, взял на себя исполнение. Квадрат рассчитывал, когда Коммод будет убит, явиться и завершить предприятие щедрыми раздачами.

Заговор едва не удался; и если он провалился, то лишь по неосторожности того, кто должен был нанести первый удар. Когда Коммод входил в театр через темный проход, Квинтиан приблизился к нему, выхватил кинжал и воскликнул: «Вот что посылает тебе сенат!» Эта угроза заставила принца насторожиться, и сопровождавшие его стражи схватили Квинтиана, обезоружили и увели под стражу.

Переннис, для планов которого это событие было крайне выгодно, с радостью взял на себя расследование заговора. Зачинщики были быстро обнаружены. Квадрат поплатился головой за свои безумные надежды; Квинтиана тоже не пощадили; Луциллу сослали на остров Капри, а вскоре после этого казнили. Большинство их сообщников разделили ту же участь и понесли заслуженную кару за столь дерзкое и преступное покушение. Но хуже всего было то, что слова Квинтиана глубоко врезались в память Коммода и оставили в его сердце рану, которая так и не затянулась. С тех пор он всегда считал сенат врагом своей личности и своей жизни; и это пагубное убеждение, подкрепленное и разожженное подстрекательствами Перенниса, заставило его пролить потоки знатной и невинной крови.

Патерн не был назван среди сообщников заговора, и Коммод некоторое время не знал о роли, которую этот префект претория в нем играл. Смелый поступок, который тот же Патерн осмелился совершить в столь опасных обстоятельствах, привел его к гибели. Он не мог вынести влияния, которое гнусный Саоте́р (о нем я уже говорил) приобрел над умом принца самыми постыдными средствами, и приказал убить этого негодяя рукой вольноотпущенника Клеа́ндра, который впоследствии стал еще более могущественным и куда более пагубным для империи, чем Саоте́р. Коммод пришел в ярость; заговор против его особы не раздражал его сильнее. Тем не менее, считая себя обязанным щадить Патерна, он замаскировал план мести под видимым желанием почтить его еще больше. Он сделал его сенатором и даровал консульские инсигнии, чтобы иметь предлог лишить его должности префекта претория, которую мог занимать только римский всадник. Враги Патерна, видя его в немилости, воспользовались случаем, чтобы окончательно его погубить. Они собрали все улики, которые делали его законно подозреваемым в участии в заговоре Луци́ллы и в последующем использовании власти своей должности для спасения нескольких своих сообщников.

Коммод, решив принести его в жертву своему гневу, не удовлетворился одной жертвой: он хотел одним ударом сразить несколько знатных голов и тем утолить свою кровожадную ненависть к сенату. Патерна обвинили в новом заговоре, устроенном вместе с Сальвием Юлианом, внуком автора «вечного эдикта» (о нем упоминалось при Адриане) – человеком, достойным уважения за свои заслуги и ученость, который, пройдя высшие должности и командуя большой и могучей армией после смерти Марка Аврелия, не предпринял ничего против своего долга и верности принцу. Был план брака между сыном Сальвия и дочерью Патерна, и утверждалось, что этот союз скрывал намерение возвести Сальвия на трон. Оба они пали под этим ложным обвинением и лишились жизни.

Поскольку заговор не составляется без участия многих, им приписали сообщников – все великих и знаменитых особ, а также некоторых знатнейших дам Рима. Почти все они погибли от меча или были отправлены в изгнание. Среди изгнанных я отмечаю двух действующих, но заместительных [3] консулов – Эмилия Юнкта и Атилия Севера. Среди казненных наиболее достойны упоминания два брата Квинти́лии, о которых я уже говорил при правлении Марка Аврелия. Поскольку они были совершенно едины при жизни, то объединила их и смерть: оба были задушены одновременно. Секст Кондиан, сын одного и племянник другого, находился в Сирии, когда узнал, что против него также вынесен смертный приговор. Он скрылся, долго скитался, и, преследуемый в своих убежищах, стал причиной гибели многих из тех, кто давал ему приют. В конце концов он и сам погиб – неизвестно как, но больше его не видели; а мошенник, который сразу после смерти Коммода попытался присвоить имя Кондиана, чтобы завладеть его огромным состоянием, был изобличен во лжи.

Дидий Юлиан, племянник Сальвия, был втянут в дело своего дяди, но в то время, когда процесс уже затихал и Коммод, уставший от убийств, начал даже бояться ненависти, которую они на него навлекали. Он был оправдан, а его обвинитель осужден. Дидий был бы счастлив, если бы опасность, которой он тогда подвергся, навсегда излечила его от честолюбивого желания царствовать.

Примерно в то же время императрица Криспина, уличенная в прелюбодеянии, была сослана на остров Капри, а вскоре после этого убита по приказу Коммода.

Этот принц взял в наложницы женщину из враждебного дома. Марция, которую прежде содержал Квадрат, перешла на таких же условиях в императорский дворец и сохраняла милость до самой смерти Коммода, в которой сыграла значительную роль. Ксифилин свидетельствует, что она покровительствовала христианам, которые действительно пользовались полным спокойствием в течение всего этого правления. Он не сообщил нам о мотивах, которые могли побудить женщину такого рода использовать свое влияние в пользу людей, так мало на нее похожих.

Переннис, оставшись единственным префектом претория после смерти Патерна и имея дело с принцем, который боялся труда и жил лишь для удовольствий, сосредоточил в своих руках всю власть и превратил ее в ужасную тиранию. Он отменил все законы, устранил всех, кто ему мешал, – одних убив, других отправив в изгнание, – и присвоил себе имущество всех. Ни один сословие, ни одно положение не было защищено от его жестокой алчности. Не только сенаторы, но и богатые провинциалы, даже женщины, чье богатство разжигало его жадность, гибли по ложным обвинениям. И, что казалось бы невероятным, если бы тирания знала границы, тех, против кого нельзя было выдумать ничего преступного, преследовали за якобы намерение назначить Коммода своим наследником, заставляя его слишком долго ждать своего наследства. Особенно Переннис стремился истребить старых друзей Марка Аврелия или по крайней мере удалить их от двора. Пертинакс был среди последних: сосланный в Лигурию, он провел там три целых года в скромном поместье своего отца.

Коммод, лишенный таким образом своим коварным министром всех добрых и верных слуг, всех, кто был способен на искреннюю преданность ему, стал беззащитной добычей. А Переннис, чьи честолюбивые устремления были направлены на трон, считал, что ему остался всего один шаг до него. Пока он распоряжался всем в Риме с абсолютной властью, создавал себе сторонников щедротами, а тех, кого не мог привлечь, заставлял молчать террором, он поставил своего еще очень молодого сына [4] во главе армий Иллирии. И он рассчитывал, что после того, как он лишит жизни Коммода (что казалось ему весьма легким делом), войска под командованием его сына утвердят его в полном и прочном обладании верховной властью.

Его преступные замыслы были раскрыты весьма необычным образом. Когда император присутствовал на Капитолийских играх, учрежденных, как я уже упоминал, Домицианом, кинический философ с посохом и котомкой появился посреди собравшихся, взошел на сцену и, жестом потребовав тишины у многочисленных зрителей, обратился к Коммоду со следующими словами:

«Не время вам теперь предаваться играм и празднествам. Меч Перенниса занесен над вашей головой, и если вы не примете мер против опасности, которая не приближается, а уже здесь, – вы погибнете в тот миг, когда менее всего ожидаете. Переннис собирает здесь силы и копит против вас деньги; его сын подстрекает войска Иллирии, которыми он командует. Если вы не предупредите их – вы мертвы».

Коммод был потрясен; присутствующие, хотя и нашли эти слова весьма правдоподобными, сделали вид, что не верят ни единому из них. Переннис, находившийся среди зрителей, проявил дерзость: объявив философа безумцем, он приказал схватить его и сжечь заживо. Такова была награда несчастного киника за верный, но опрометчиво высказанный совет.

Однако удар уже был нанесен. Хотя Коммод и не помешал казни того, кто пытался внушить ему подозрения против его министра, в душе императора осталось некое смутное беспокойство. Враги Перенниса заметили это и поспешили воспользоваться случаем. Их было немало. Гордый и надменный, каковыми обычно бывают фавориты, он навлек на себя ненависть всего двора. Князь, поколебленный речами, которые со всех сторон звучали у него в ушах, в то же время получил явные и неопровержимые доказательства неверности префекта претория. Несколько солдат из иллирийской армии, бежавших из лагеря, принесли ему монеты, отчеканенные по приказу сына Перенниса с изображением его лица и имени.

Этого, без сомнения, было достаточно для его гибели; военная депутация, отправленная против него, довершила его падение. Полторы тысячи солдат прибыли в Рим, уполномоченные армией Британии, часть которой они составляли, чтобы пожаловаться на тиранию, которую Переннис чинил над войсками, обвинить его в интригах, устроенных им с целью возвести своего сына на императорский трон, и, как следствие, потребовать его казни и смерти. Коммод наконец прозрел: Переннис был объявлен врагом государства и отдан солдатам, которые подвергли его тысячам оскорблений и растерзали на куски. Его жена, сестра и двое сыновей (один из которых командовал иллирийской армией, а другой занимал в ней важный пост) разделили его печальную участь. И этот дом, еще недавно столь могущественный, был уничтожен в мгновение ока, не оставив после себя и следа. Переннис занимал должность префекта претория не более трех лет.

В том, что я рассказал о его деяниях, я предпочел свидетельство Геродиана, поддержанное Лампридием, мнению Диона. Последний осыпает фаворита похвалами, тогда как другие изображают его в самых мрачных тонах. Он упрекает его лишь в том, что тот погубил своего коллегу Патерна, чтобы единолично занять пост префекта претория. В остальном же он превозносит его как бескорыстного и неподкупного министра, который никогда не действовал в личных интересах, но всегда был опорой своего государя и государства, и порицает Коммода за то, что тот трусливо предал его на растерзание мятежным крикам солдат. Однако трудно предположить, что Геродиан выдумал факты, которые он приводит, и у Диона могли быть свои причины льстить памяти Перенниса. Как бы то ни было, г-н де Тиллемон, хотя обычно охотно следует Диону, в данном случае не счел его свидетельство достаточно весомым.

Опасность, которой Коммод подвергся из-за честолюбивых замыслов Перенниса, на мгновение вывела его из летаргии. Ибо, пока длилось правление этого фаворита, государь всецело полагался на него, видел лишь его глазами и не знал ни о каких делах, кроме тех, о которых префект претория соблаговолил ему сообщить. Он даже редко появлялся на публике после покушения Квинтиана на его жизнь. Запершись во дворце, он все свое время делил между развратом и презренными боями, которые вел против гладиаторов и диких зверей. В этом он преуспел, сочетая телесную силу с ловкостью. Говорят, что он убил сразу пять гиппопотамов, двух слонов в разные дни, носорога и животное, сочетавшее в себе формы верблюда и пантеры. Он стрелял с такой точностью и проворством, что однажды во время представления, увидев, как пантера бросается на несчастного, обреченного сражаться с ней, внезапно выпущенной стрелой сразил зверя, не задев человека. Этими недостойными подвигами он любил блистать и гордился ими, как если бы они возвышали его до уровня Геркулеса и Цезаря. Переннис поощрял этот вкус, весьма благоприятный для честолюбия министра, который заботился о собственных интересах больше, чем о славе своего господина.

Как я уже сказал, дерзкие замыслы префекта претория на мгновение разрушили это наваждение. Коммод словно очнулся от опьянения: он выразил желание заняться государственными делами, исправил многие несправедливости, совершенные Переннисом. Он решил больше не отдавать должность префекта претория в единоличное управление, а разделить ее между двумя коллегами, чтобы ослабить ее и сделать менее угрожающей. Но это были лишь тщетные усилия человека, одолеваемого сном, который после нескольких слабых попыток встряхнуться вновь поддается усталости и погружается в дремоту. Прозрение Коммода длилось всего тридцать дней, после чего он вернулся к своей изнеженности и позволил вольноотпущеннику Клеандру приобрести над ним то же влияние, какое имел Переннис.

В течение этого краткого просветления, которое безумие оставило Коммоду, он восстановил справедливость в отношении Пертинакса: вызвал его из изгнания, где Переннис держал его три года, и отправил командовать легионами Британии. Пертинакс провел время своего вынужденного досуга, занимаясь строительством на своей родине; и, не стыдясь скромности своего прежнего состояния, среди величественных зданий, которые он воздвиг, сохранил маленькую хижину своего отца в неизменном виде. Возвращенный к делам, он отправился наводить порядок в провинции, взбудораженную мятежным духом, охватившим римскую армию.

Этим волнениям предшествовали выступления варваров. Война вспыхнула в Британии еще в начале правления Коммода и стала самой значительной за время его царствования. Мы знаем о ней мало подробностей: сокращенный вариант труда Диона сообщает нам лишь, что бритты перешли стену, пересекавшую остров от моря до моря, опустошили римскую провинцию, разбили римского полководца, выступившего против них, и уничтожили его армию. Ульпий Марцелл был послан из Рима, чтобы положить конец набегам варваров, и преуспел в этом, смирив их гордыню благодаря многочисленным победам над ними. Это все, что нам известно о его подвигах. Его характер известен нам лучше.

[Примечание: В изложении событий я предпочел следовать Геродиану и Лампридию, а не Диону, чье мнение, несмотря на его авторитет, кажется здесь менее достоверным.

Г-н де Тиллемон, хотя обычно склоняется к свидетельствам Диона, в данном случае не счел их убедительными.

Коммод, несмотря на кратковременное пробуждение, быстро вернулся к своим порокам, позволив новому фавориту, Клеандру, захватить власть.

Пертинакс, несмотря на опалу, сохранил скромность и был возвращен к управлению, что демонстрирует его достойный характер.

Война в Британии, хотя и плохо освещенная в источниках, остается важным событием правления Коммода.]

Этот воин, обученный в школе Марка Аврелия, подражал и даже превзошел его в простоте, воздержанности и строгой дисциплине. Он убедил себя, что генералу едва ли позволено спать. Поэтому он уделял сну очень мало времени и держал всех своих подчиненных бодрствующими и настороженными, раздавая им вечером приказы на каждую из ночных страж. Он ел ровно столько, чтобы жить, и то, что Дион рассказывает о его суровости в этом отношении, многим, без сомнения, покажется невероятным. Ульпий, по словам историка, находясь в Британии, принимал предосторожность, чтобы хлеб ему привозили из Рима, не потому, что он не мог есть местный, но чтобы он был настолько твердым, что вынуждал бы его ограничиваться строго необходимым. Если этот факт и не соответствует истине, он, по крайней мере, предполагает в том, кому его приписывают, необычайную суровость нравов. Объявив войну изнеженности и удовольствиям, Ульпий подрезал корни желания больших богатств: он был совершенно бескорыстен и безупречно честен. Но он был столь же суров к другим, как и к себе, и потому мало способен вызывать любовь.

Государство, тем не менее, было ему хорошо служимо, а блеск его успехов и добродетели навлек на него ненависть Коммода. В награду за свои заслуги он оказался под угрозой гибели из-за ложных обвинений. Однако он избежал ее, хотя мы и не можем сказать каким образом, и ему позволили жить.

Ульпий, таким образом, привел северных варваров к покорности и вернул провинции покой со стороны врагов. Он также поддерживал повиновение среди войск, пока оставался на своем посту. Но после его отзыва спокойствие, восстановленное его стараниями вовне, сменилось беспорядками и мятежами внутри. Мы видели, как далеко зашла дерзость британских легионов против Перенна. Смерть этого министра не успокоила их ропот: правительство презирали и ненавидели; а Пертинакс, посланный исправить положение, обнаружил умы в сильном брожении. Солдаты желали смены императора, и если бы их новый командир согласился исполнить их желания, он был бы провозглашен Августом. Пертинакс сохранил верность своему государю. Он подавил мятежи, рискуя даже жизнью: ибо один из них был столь яростен, что многие были убиты, а он сам остался лежать на площади как мертвый. Он пришел в себя, восстановил свою власть и сурово наказал виновных. Но устав от столь опасной службы и видя, что невозможно вернуть к прежней дисциплине войска, развращенные гордостью и наглостью, он попросил отставки и получил ее; вернувшись в Италию, он был назначен смотрителем продовольствия.

Наглость военных, без сомнения, была вызвана пороками правительства; ибо Клеандр, который, как я уже говорил, унаследовал власть Перенна и даже сильно способствовал его падению, был еще порочнее того, кого он погубил. Это яркий пример того, что называют игрой судьбы.

Фригиец по рождению и раб, он был продан в своей стране и доставлен в Рим для исполнения самых низких обязанностей. Попав во дворец и став рабом императора, он понравился юному Коммоду общностью склонностей. Он тщательно взращивал это начало благосклонности: и молодой принц, после смерти отца, даровал ему свободу, сделал своим первым камергером и женил на одной из своих наложниц по имени Дамосратия. Клеандр разделял все удовольствия, или, точнее, все пороки Коммода; и, завоевав таким образом его доверие, он некоторое время был соперником Перенна, пока наконец, опираясь на партию дворцовых вольноотпущенников, главой которой был, не добился его гибели. Унаследовав его власть, он злоупотреблял ею со всей низостью подлой души и привнес в управление все пороки рабского состояния. Все у него было продажно: места сенаторов, командование армиями, управление провинциями, надзор; и он брал за это огромные деньги. Некоторые покупатели, ослепленные жаждой честолюбия, разорялись, лишь бы стать сенаторами. Среди них был Юлий Соло, человек безвестный, о котором говорили, что конфискация его имущества позволила ему добиться ссылки… в сенат. Ни заслуги, ни знатность не имели значения. Вольноотпущенники становились сенаторами и даже причислялись к патрициям – званию, до тех пор reserved для знатнейших домов Рима. Клеандр, чтобы умножить свои доходы, умножал должности: он назначил, чего никогда не бывало, двадцать пять консулов на один год. Он не уважал ни законы, ни судебные решения. Кто имел деньги, мог быть оправдан, какое бы преступление ни совершил; или восстановлен в правах, если ранее был осужден, и часто даже с повышением в достоинстве и почестях. Ни один гражданин не мог быть уверен ни в своем имуществе, ни в самой жизни, если у него был богатый враг, готовый заплатить за его гибель. Осуждение на изгнание, казнь, различные виды пыток, конфискация, лишение погребения – все продавалось: вопрос был лишь в цене. Фаворит накопил этими жестокими и отвратительными сделками несметные богатства; и чтобы удержать большую часть своей добычи, он делился ею с наложницами принца и с самим принцем. Впрочем, он роскошно тратил свои богатства: строил великолепные здания не только для себя, но и для удобства и украшения многих городов; в Риме он возвел Термы, назвав их Коммодиевыми в честь своего господина.

Сначала он не взял на себя должность префекта претория, слишком несоразмерную с низостью его положения; но подготовил путь к ней, унижая и обесценивая ее частой сменой назначений. Он назначал и смещал префектов претория по своей воле. Один пробыл в должности пять дней, другой – шесть часов. Наконец, когда Клеандр решил, что эта могущественная должность ему по плечу, он занял ее, назначив двух своих креатур коллегами, полностью от него зависимыми: тогда впервые увидели трех префектов претория.

Прежде чем Клеандр достиг этого высокого поста, один из первых сенаторов, шурин Коммода, Антистий Бурр осмелился поднять голос против чудовищных злоупотреблений наглого вольноотпущенника и пожаловаться императору на то, что его имя и власть используются во зло. Клеандр обратил обвинение против своего обвинителя: он обвинил его в честолюбивых замыслах, в намерении узурпировать трон. Антистий пал, был казнен и увлек за собой в несчастье тех, кто осмелился его защищать. Другой, не менее знатной жертвой тирании Клеандра стал Аррий Антонин [5], чье имя, кажется, указывает на родственную связь с Коммодом. Префект претория принес его в жертву мести некоего Аттала, которого он осудил, будучи проконсулом Азии.

Мне досадно найти у Капитолина [6], что Пертинакса подозревали в причастности к гнусным делам, возбужденным против этих двух сенаторов, столь же достойных своей добродетелью, как и знатностью. Но это лишь подозрения, и можно считать их необоснованными.

Аррий Антонин был столь уважаем в Риме, что Лампридий приписывает [7] народное восстание, приведшее к падению Клеандра, негодованию, вызванному его несправедливой и жестокой смертью. Дион и Геродиан называют причиной этого восстания жестокий голод – интерес, куда более могущественный для толпы. Оба рассказа можно согласовать: весьма возможно, что два разных мотива привели к одному результату.

В любом случае, заранее распространившаяся и долгое время опустошавшая Рим и Италию заразная болезнь естественным образом привела к голоду, а людская злоба усугубила бедствие. Здесь наши два греческих автора расходятся. Согласно Диону [Cassius Dio], виновником был префект продовольствия Папирий Дионисий, который вместо того, чтобы бороться с бедствием, намеренно усугублял его, желая погубить Клеандра [Cleander], переложив на него ненависть за народные страдания. Геродиан [Herodian] же возлагает всю вину на одного Клеандра. Он пишет, что этот фаворит, опьяненный своим могуществом, дал волю желаниям и, видя над собой лишь императора, задумал свергнуть его и занять его место. С этой целью, собрав огромные запасы денег и зерна, он намеренно усиливал дороговизну и нехватку, чтобы последующая щедрая раздача помощи была воспринята с тем большей благодарностью и мгновенно завоевала ему все сердца.

Если у него и был такой замысел, то успеха он не имел. Народ, давно ненавидевший его за ненасытную жадность, обвинил его в своих страданиях. В театрах и на играх раздавались угрожающие крики против министра, морившего Рим голодом. Дион рассказывает по этому поводу любопытную сцену, которую он почти что превращает в чудо, хотя ее механизм легко угадать. Он повествует, что посреди скачек на колесницах в цирке внезапно появилась группа детей во главе с высокой девушкой гордого и дерзкого вида. По последующим событиям, добавляет он, можно было заключить, что это был какой-то демон или гений. Гораздо проще было бы предположить (и Диону следовало это сказать), что умелая и хитрая рука управляла этой сценой, чтобы поднять и без того недовольный и склонный к мятежу народ.

Хор детей возвысил голос, выкрикивая пожелания всяческих благ Коммоду [Commodus] и проклятия Клеандру. Это стало сигналом для всей толпы: те же крики подхватили, люди вставали, покидали зрелище и бежали толпой к месту, где укрывался Коммод, думавший лишь о своих удовольствиях, пока город пылал. Это был большой дом в одном из предместий Рима. Толпе не удалось пробиться к императору. Клеандр, окруживший все подступы, не допустил, чтобы его известили о происходящем, и выслал против безоружной толпы преторианскую кавалерию, которая многих ранила и убила, а иных растоптала конями. Жестоко избитый народ в беспорядке бежал к городским воротам, но не сдался. Там, получив мощную подмогу от городских когорт, которые из-за давней вражды были готовы выступить против преторианцев, он возобновил бой. Удача колебалась, и с обеих сторон пало множество людей.

В столь тяжкой беде, когда нечто вроде гражданской войны заливало Рим кровью, никто не осмеливался известить Коммода – так страшен был его министр. Наконец, крайность опасности придала смелости Фадилле [Fadilla], сестре Коммода (если верить Геродиану), или его наложнице Марции [Marcia] (если предпочесть Диона). Та или другая, с растрепанными волосами и всеми признаками крайнего ужаса, бросилась к ногам Коммода и описала ему грозящую опасность, честолюбивые и преступные замыслы Клеандра и необходимость принести этого жалкого раба в жертву народной ненависти и собственной безопасности. Коммод был робок, и страх имел над ним большую власть. Испуганный речами – будь то Фадиллы или Марции, – он не колебался и, вызвав Клеандра, приказал отрубить ему голову у себя на глазах. Голову насадили на пику и показали разъяренному народу как сладкое и приятное зрелище. Мгновенно волнения утихли: народ был удовлетворен. Преторианцы поняли, что Клеандр заставил их сражаться за свою вражду вопреки воле господина. Вся ненависть обрушилась на семью и приспешников недостойного министра. Двое его малолетних сыновей, один из которых, еще младенец, воспитывался на коленях Коммода, были убиты. Истреблены были все его друзья, все связи, особенно множество дворцовых вольноотпущенников, а их тела, подвергнутые всяческим надругательствам и волочимые крючьями по улицам, были сброшены в клоаки. Префект продовольствия был убит некоторое время спустя по приказу Коммода.

Принцепс был так напуган народным восстанием и, без сомнения, сознанием того, как мало он заслуживал любви, что даже после усмирения мятежа не осмелился показаться в городе. Лишь ободренный приближенными, он решился вернуться во дворец. И не раскаялся в этом: народ, только что избавившийся от ненавистного министра, встретил императора радостными кликами и выказал все возможные знаки преданности и уважения.

Впрочем, тревоги Коммода имели основания. С начала его правления только и слышно было о заговорах. Мы знаем о трех реальных – последовательно организованных его сестрой Луциллой [Lucilla] и двумя министрами, Переннисом [Perennis] и Клеандром, не считая тех, что существовали лишь в его воображении. В промежутке между двумя последними Геродиан помещает выступление предводителя разбойников, также поставившего Коммода в опасное положение.

Матерн [Maternus], простой солдат и дезертир, но человек отчаянной смелости, сперва собрал вокруг себя таких же, как он, беглых солдат, с которыми занялся разбоем в Галлии. Успехи привлекли к нему новых сообщников: его шайка росла и превратилась наконец в армию. Против него пришлось вести настоящую войну, и Нигер [Niger], впоследствии оспаривавший власть у Севера [Septimius Severus], был послан против столь ничтожного врага и проявил себя храбрым и умелым военачальником. Тем не менее Матерн, несмотря на понесенные потери, усилился настолько, что осмелился замыслить убийство Коммода и захват императорской власти.

Он хорошо понял, что не преуспеет в таком замысле, если будет действовать открыто; и, будучи столь же хитрым, сколь и дерзким, разработал ловко задуманный план. Он разделил свои войска и приказал им небольшими отрядами переправляться в Италию и Рим, а сам отправился туда же. Его замысел состоял в том, чтобы воспользоваться праздником Кибелы, который отмечался в Риме с большой пышностью и во время которого каждый мог свободно переодеваться. Он решил, что он и его люди наденут одежду и доспехи княжеской стражи, смешаются с ними во время торжественной процессии, в которой участвовал император, приблизятся к нему, окружат его и убьют.

План был вполне осуществим. Но некоторые из тех, кто изначально участвовал в заговоре, возымели зависть к своему предводителю. До этого они считали себя почти равными ему и не могли смириться с тем, чтобы он стал их господином. Они выдали его: Матерн был схвачен вместе с множеством своих сообщников, и все они были казнены.

Столькие опасности, которым Коммод оказался подвержен одна за другой, сделали его не только робким, но и подозрительным, а как естественное следствие – жестоким ко всем, кто имел несчастье вызвать его подозрения. Он и без того был склонен к этим порокам, но обстоятельства усилили их, довели до крайних пределов. Вот картина, которую Геродиан рисует в целом о его поведении после смерти Клеандра:

С этого момента, – говорит историк, – Коммод перестал доверять кому бы то ни было, проливая потоки крови, легко внимая клевете и не допуская к себе ни одного достойного человека. Его жестокости, – добавляет Геродиан, – нисколько не прерывали удовольствий и разврата, которым он предавался. Всякий мудрый человек, даже просто сведущий в науках, мог ожидать изгнания от двора как опасный враг. Шуты и непристойные мимы управляли принцепсом, все занятия которого сводились к гонкам на колесницах и борьбе со зверями; льстецы же превозносили эти недостойные занятия как великие и славные подвиги.

Так, с одной стороны – жестокости, с другой – бесчестие, безумства и непристойности: вот что составляет портрет Коммода и что нам предстоит изложить о нём вплоть до его смерти, щадя при этом стыдливость читателя и нашу собственную.

На место Клеандра он назначил двух префектов претория – Юлиана и Регилла, но вскоре приказал их казнить. Хотя прежде он оказывал Юлиану особое внимание: целовал его в уста вместо обычного приветствия и называл отцом. Но после того как опозорил его, заставив плясать перед своими наложницами, как шута, и в шутку бросив его в пруд, он лишил его жизни мечом. Вообще, ни один из его префектов претория не занимал этот столь высокий, сколь и опасный пост долго; никто не удерживался на нём более трёх лет, и почти все лишались жизни вместе с должностью.

Лампридий называет и других знатных жертв жестокости Коммода: шестерых консуляров разом, Петрония Мамертина – шурина императора, его племянника Антонина, Аннию Фаустину – двоюродную сестру его отца. Он велел сжечь заживо детей и потомков Авидия Кассия, которых пощадил Марк Аврелий. В иных случаях он прибегал к яду, желая избежать излишнего шума; и не только подозрения и мнительность толкали его на эти злодеяния – большую роль играла и жадность. Доходов империи не хватало на его безумные траты, и чтобы их покрыть, он приговаривал к смерти самых богатых людей – мужчин и женщин, дабы завладеть их имуществом.

За малейшую провинность смерть была неизбежной расплатой. Он отдавал на растерзание зверям тех, кто осмеливался шутить над ним. Такой же ужасной казни он подвергал даже за простое чтение жизнеописания Калигулы, составленного Светонием. И было за что: он походил на этого принцепса как никто другой. Лампридий [8] отмечает даже такую мелкую деталь сходства: оба родились в один день – 31 августа.

Дион упоминает некоего Юлия Александра, человека необычайной силы и меткого стрелка, который сразился верхом со львом и убил его стрелами. С этого момента Коммод стал считать храбреца соперником, бросающим тень на его славу, и решил от него избавиться. По крайней мере, Дион не приводит иной причины гибели Юлия Александра. Правда, Лампридий [8] говорит о мятеже, но это был обычный предлог для расправы с теми, кого император ненавидел. Как бы то ни было, приказ оказалось не так-то просто исполнить. Юлий Александр находился в Эмесе, своей родине, когда узнал, что за ним посланы солдаты. Он приготовился, ночью устроил им засаду и перебил всех. То же он сделал со своими врагами в городе, после чего сел на коня и попытался бежать к соседним варварам. Его погубила преступная привязанность к мальчику: он взял его с собой, но слабость ребёнка замедлила бегство, и преследователи настигли его. Видя неминуемую гибель, он сначала убил своего спутника, а затем себя.

Таковы были кровавые расправы Коммода – за слова или вовсе невинные поступки. Но он шёл ещё дальше: убийства и увечья людей были для него буквально забавой. Если он узнавал, что кто-то говорил, будто устал от жизни, он тут же приказывал сбросить его со скалы. Он велел вскрыть живот очень толстому человеку, чтобы полюбоваться, как вываливаются его внутренности. Ради потехи он лишал одних глаза, других – ноги, а потом над ними издевался. Он забавлялся, срезая бритвой носы или уши несчастных слуг, которых заставлял подчиняться, будто собираясь их брить. Порой он воображал себя лекарем и под предлогом кровопускания надрезал руки, выпуская всю кровь.

Я закончу этот ужасный рассказ, который не может не вызвать у читателя нетерпения, последней деталью, превосходящей все остальные. Поскольку он считал себя соперником Геркулеса, то пожелал, подобно этому герою, сражаться с великанами и чудовищами. Для этого он собрал всех в городе, кто потерял способность ходить из-за болезни или увечья, велел обернуть их от колен тряпьём, изображавшим драконьи хвосты, дал им вместо камней губки и затем набросился на них, перебив всех дубиной. В это странное смешение безумия и жестокости трудно поверить, если бы оно не было засвидетельствовано Дионом, видевшим всё своими глазами. Историк замечает, что и он, и все зрители сильно перепугались – и это легко понять.

Неудивительно, что недостойный сын Марка Аврелия погубил почти всех друзей своего отца. [Из всех…] Что действительно должно нас удивлять, так это то, что троим удалось избежать его ярости: Помпеяну, Пертинаксу и Викторину. Дион признается, что не может объяснить, почему эти трое оказались в привилегированном положении. Вероятно, первые двое были людьми чрезвычайно мудрыми и осторожными, умевшими умерять пыл добродетели осмотрительностью, которая, даже не одобряя, избегала раздражать. Мы видели, что Помпеян, в частности, чтил и уважал в сыне память Марка Аврелия. Он терпел то, чего не мог предотвратить; лишь воздерживался от посещения зрелищ, где император, его шурин, унижал себя позорным ремеслом гладиатора – хотя и посылал туда своих детей. Можно предположить, что Пертинакс руководствовался схожими принципами. Но Викторин даже бросал вызов жестокости Коммода и высокомерию его министров.

Это был человек твердого и бесстрашного характера; и когда по городу поползли слухи, грозившие ему скорой смертью, он явился к Переннису, тогдашнему фавориту:

– Меня предупредили, – сказал он, – что у императора и у вас есть намерение лишить меня жизни. Чего вы ждете? Почему медлите? Вы можете уже сегодня исполнить задуманное.

Такая гордость, естественно, должна была ускорить его гибель. К тому же Викторин был человеком выдающихся достоинств и мог вызывать зависть. Он обладал даром красноречия и считался лучшим оратором своего времени. Дион сохранил для нас два примера его твердости в управлении.

Когда он был наместником Германии, узнав, что его генерал-лейтенант алчен и грабитель, он сначала сделал ему частное внушение и призвал исправиться. Но этот порок неизлечим, и увещевания Викторина оказались тщетны. Тогда он принял решение: собрав армию, велел глашатаю сначала вызвать его самого и поклялся, что никогда не брал и не возьмет взяток. Затем приказал вызвать лейтенанта для той же клятвы; и тот, не осмелившись совершить клятвопреступление, в котором его слишком легко было уличить, был немедленно отрешен от должности.

Позже Викторин стал проконсулом Африки и там повторил то же самое с одним из своих асессоров, зараженным той же проказой. Он посадил его на корабль, отправлявшийся с африканских берегов в Италию. Он также исполнял обязанности префекта Рима и вел себя столь достойно, что в честь его добродетели ему воздвигли статую.

Все это были веские причины для ненависти Коммода, и тем не менее Викторин умер мирно в своей постели.

Чтобы завершить портрет Коммода, следует добавить кое-что о его разврате и позорном низком поведении. Первый аспект я уже осветил достаточно, и лучше задернуть завесу над этими мерзостями, чем выставлять их напоказ. Но я должен отметить, что всякое чувство в нем было настолько притуплено, что он даже гордился собственным бесчестьем.

У него всегда была безумная страсть выставлять себя напоказ – будь то гонки на колесницах, бои со зверями или выступления в роли гладиатора. Однако остаток стыдливости сначала побуждал его, если не отказаться от столь недостойных его сана занятий, то по крайней мере ограничиться стенами своего дворца. Но в конце концов он отбросил всякую сдержанность и сделал зрителями своего позора весь народ. Он часто проводил долгое время в школах гладиаторов, выходил оттуда вместе с ними, появлялся среди них на арене, сражался, требовал провозгласить себя победителем, жаждал аплодисментов от народа и сената – и самые почтенные сенаторы, хоть и неохотно, подчинялись этому жалкому низкопоклонству. Он требовал плату как гладиатор, разве что назначал себе гораздо более высокий гонорар, чем другие. А в довершение бесстыдства он старался увековечить память о своем позоре.

Всякий раз, когда он совершал что-то низкое, постыдное, жестокое, какой-нибудь поступок гладиатора или распутника, он приказывал занести это в ежедневные записи, где тщательно фиксировались все памятные события в городе. Так мы знаем, что он сражался 365 раз при жизни отца и 735 раз после его смерти, одержав в этих недостойных битвах тысячу побед. Он так гордился этим, что, присвоив себе колосс Солнца [9] (велев снять с него голову и поставить свою), приказал выбить на постаменте вместо титулов верховной власти звание «победитель тысячи гладиаторов».

По той же склонности к непристойностям (а не из суеверия, думаю) он посвятил себя мистериям Исиды и совершал их вместе с жрецами этого египетского божества. Как и они, он брил голову, носил изображение Анубиса и, не забывая даже в этом религиозном обряде о своих злобных наклонностях, раскачивал носилки со статуей так, что пасть и зубы этого собачьего бога больно били по бритым головам его служителей.

Столь же низок он был и в своих корыстных действиях, как и во всем остальном. В день своего рождения Коммод заменил традиционные подарки фиксированными денежными взносами. Сенаторы Рима, их жены и дети облагались налогом в два золотых на человека (что равнялось 50 денариям). В других городах сенаторы отделались пятью денариями или драхмами (примерно 50 су нашей монеты). Однажды, когда ему не хватало денег, он притворился, будто собирается в Африку, и потребовал под этим предлогом средства для дальнего путешествия. Получив их, он растратил их на пьяные пиры и не поехал никуда, полагая, что сенат и народ не смогут смириться с его отъездом из Рима.

С этим бесчестьем нравов, покрывавшим его позором, Коммод был исполнен тщеславия, любил пышные титулы и нагромождал их на свою голову в таком множестве, что это лишь делало его совершенно смешным и ясно показывало, сколь мало стоят все эти внешние украшения, являющиеся уделом фортуны, а не заслуг. Вот какова была надпись на его письмах к сенату, как ее приводит Дион:

ИМПЕРАТОР ЦЕЗАРЬ ЛУЦИЙ ЭЛИЙ АВРЕЛИЙ КОММОД АВГУСТ, БЛАГОЧЕСТИВЫЙ, СЧАСТЛИВЫЙ, САРМАТСКИЙ, ВЕЛИЧАЙШИЙ ГЕРМАНСКИЙ, БРИТАНСКИЙ, УМИРОТВОРИТЕЛЬ ВСЕЛЕННОЙ, НЕПОБЕДИМЫЙ, РИМСКИЙ ГЕРКУЛЕС, ВЕЛИКИЙ ПОНТИФИК, ОБЛАДАЮЩИЙ ТРИБУНСКОЙ ВЛАСТЬЮ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ РАЗ, ВОСЕМЬ РАЗ ИМПЕРАТОР, СЕМЬ РАЗ КОНСУЛ, ОТЕЦ ОТЕЧЕСТВА – КОНСУЛАМ, ПРЕТОРАМ, НАРОДНЫМ ТРИБУНАМ И СЧАСТЛИВОМУ КОММОДОВУ СЕНАТУ ПРИВЕТ.

Многие из этих титулов требуют объяснения, и полезно понять их правильно, чтобы составить более точное и полное представление о нелепом тщеславии, побуждавшем Коммода их добиваться.

Он мог присвоить себе прозвище Благочестивый как наследственное, поскольку его приемный дед Тит Антонин носил его. Счастливый было возобновлено в его лице по примеру Суллы – отвратительного образца, которому добрый принцепс не стал бы подражать. Коммод – первый, кто объединил эти два титула, которых так мало заслуживал. Они были приняты большинством его преемников, и на их монетах их можно встретить очень часто.

Коммод принимал титулы Сарматский, Германский, Британский за довольно незначительные победы, одержанные его легатами над народами, к которым эти имена относились. Следует заметить, что Германский использовался таким множеством императоров, что слава его казалась уже изношенной. Нужно было возвысить его и, так сказать, освежить эпитетом величайший, столь же легким для копирования, как и само имя.

Я не нахожу в правлении Коммода никаких оснований для титула Умиротворитель вселенной. Мир, заключенный им после смерти отца с варварами у Дуная, не был почетным для империи и касался лишь части границ. Внутренний мир государства вовсе не был его заслугой, а следствием доблести и мудрости его предшественников; своими же жестокостями он сделал его более кровавым, чем сама война. Имя врага рода человеческого подошло бы ему больше, чем умиротворитель.

Он присваивал себе звание Непобедимый из-за своих боев со зверями и гладиаторами. В этом он преуспевал слишком хорошо, и ничто так не доказывает низости его чувств, как трофеи, которые он создавал из этих позорных побед.

По тем же причинам он называл себя Римским Геркулесом. Подражая подвигам Геркулеса, он считал себя вправе принять имя этого бога и его символы. Он часто появлялся, облаченный в львиную шкуру и с дубиной в руке; или же приказывал нести перед собой эти славные знаки своей божественности и был так ревнив к ним, что даже когда не присутствовал на играх, требовал, чтобы их клали на предназначенный ему трон. Что особенно странно, так это то, что в то же время он одевался в самые тонкие и богатые ткани, так что его облик представлял собой причудливое сочетание женской изнеженности и геройской силы. Иногда он соединял на себе атрибуты Меркурия с атрибутами Геркулеса – сочетание, в котором он не был изобретателем, подражая Гермераклам [10], обычно помещавшимся в палестрах.

Коммод, объявив себя богом, желал, чтобы ему поклонялись как таковому. Он требовал поклонений, жертвоприношений. Он учредил жреца, посвященного его имени. Он наполнил Рим своими статуями; и, доводя до крайности свою святотатственную тщеславность, он поставил напротив места собрания сената статую в угрожающей позе, с натянутым луком, направленным в сторону сената. Эту статую разрушили после его смерти и заменили статуей Свободы.

Этот сенат, который Коммод так яростно ненавидел, он тем не менее назвал своим именем – Коммодов сенат, как видно из приведенной мною надписи: до такой степени непоследовательны и противоречивы были взгляды, или, вернее, прихоти этого безумного императора. Он хотел видеть свое имя повсюду. Сенат стал Коммодовым, город Рим – Коммодовой колонией, легионы и армии – Коммодовыми, день, когда все это было установлено, – Коммодовым. Наконец, век, в котором он жил и который называл золотым, он назвал Коммодовым. Он изменил названия двенадцати месяцев года, дав им новые имена, все производные от его собственных имен и присвоенных им прозвищ. Дион приводит их список. Я отмечу лишь Амазоний, заменивший январь. Это имя нравилось Коммоду по двум причинам: оно напоминало и о Геркулесе, победителе амазонок, и о его любовнице Марции, которую он любил изображать в одеянии этих воительниц. Сам он даже задумывал появиться на арене амфитеатра в таком наряде. Неизвестно, осуществил ли он это, но нет причин сомневаться, ведь он часто появлялся на публике в женском платье.

Я не сомневаюсь, что рассказ об этих безумствах утомит моего читателя. Мне и самому утомительно их пересказывать; но в конце концов, эти примеры крайнего безумия, соединенного с величайшим могуществом, – необходимый урок для людей, чтобы исправить свои суждения и убедиться в ошибочности мнения, будто власть, богатство и высокое положение – величайшие блага. Было бы еще счастьем, если бы это убеждение стало глубоким и серьезным и повлияло на их поступки!

Рим, и без того несчастный из-за пороков своего принцепса, пережил в это же правление самые губительные бедствия – голод, чуму и свирепые пожары.

Я уже говорил о голоде, который был вызван не неурожаем, а злой волей людей и который лишь усугубился неправильно примененными мерами.

Чума, о которой я лишь упомянул, опустошила всю Италию, но нигде не свирепствовала с такой силой, как в Риме. Дион [Кассий] утверждает, что там ежедневно умирало по две тысячи человек. Геродиан сообщает, что даже скот, как и люди, страдал от смертоносных ударов заразы. История не упоминает ни о малейшем сочувствии, которое проявил Коммод, ни о каких-либо мерах, принятых им для облегчения участи своих подданных, пораженных столь грозным бедствием. Однако она повествует о предосторожностях, которые он благоразумно принял для собственной безопасности. Он удалился в поместье в Лавренте – приятную местность, напоенную ароматом лавровых рощ, покрывавших ее и своим целебным запахом служивших защитой от зараженного воздуха.

Дион [Кассий] помимо чумы упоминает об убийствах, совершавшихся по всей империи с помощью отравленных игл. Это второй пример подобного ужаса, уже применявшегося, как мы видели, во времена Домициана.

При Коммоде в Риме случилось два пожара. Первый был вызван ударом молнии, которая, попав в Капитолий, подожгла его и уничтожила библиотеки и несколько соседних зданий. Второй пожар описан Дионом и Геродианом более подробно. Огонь вспыхнул в частном доме и перекинулся на близлежащий храм Мира. Этот храм, построенный Веспасианом, был одним из самых великолепных в Риме и наполнен богатыми дарами. Известно, что Веспасиан поместил там добычу, захваченную в Иерусалимском храме. Кроме того, примыкавшие к нему большие здания служили складами для драгоценных товаров из Египта и Аравии. Все это было уничтожено, и город лишился не только одного из своих прекраснейших украшений, но и многие частные лица потеряли все свое состояние. Затем огонь перекинулся на императорский дворец и охватил место, где хранились государственные архивы, значительная часть которых погибла. Храм Весты, святилище пенатов города Рима, также пал жертвой этого пожара. С большим трудом удалось спасти палладиум: эта священная реликвия, которую никогда не видел ни один смертный, тогда предстала перед глазами всего мира, будучи вынесена весталками, спасавшими ее от пламени и искавшими безопасное место. Пожар бушевал с неистовой силой несколько дней и, по словам Диона, прекратился лишь из-за недостатка пищи для огня. Геродиан же пишет, что его потушили обильные дожди. Это было великое бедствие, и суеверие превратило его в знамение: пожар храма Мира предвещал гражданские войны, последовавшие за смертью Коммода.

Таким образом, Римская империя при Коммоде испытала все виды бедствий, за исключением, однако, войн. Внутри страны царил мир; на границах варвары сдерживались не подвигами самого императора, а доблестью и умением его полководцев. Среди них было несколько выдающихся военачальников. Я уже упоминал Ульпия Марцелла. Пертинакс, Север, Альбин, Нигер – все они либо достигли императорской власти, либо боролись за нее – были храбрыми воинами. Впрочем, их подвиги, судя по всему, не были особенно значительными, вероятно, потому, что их таланты не имели простора для применения.

То, что мы знаем о войнах, ведшихся при Коммоде, сводится к очень немногому. Я уже говорил о событиях в Британии. Лампридий свидетельствует, что римское оружие одержало победы над маврами, даками и сарматами. Нигер, командовавший на Востоке, столкнулся с сарацинами – народом, впоследствии прославившимся своими невероятными завоеваниями и впервые упомянутым здесь в истории. В результате этих успехов Коммод, который четырежды принимал титул императора вместе со своим отцом, сделал это еще четыре раза в течение своего правления. Вот и все, что древние источники сообщают нам о военных походах, совершенных под руководством этого императора.

Учитывая уже описанный нами характер правления Коммода, легко понять, до какой степени он был одновременно презираем и ненавидим.

В нем сочетались все пороки без малейшей примеси достойных качеств: никаких правил, никаких принципов поведения – не только в отношении блага государства, но даже в том, что касалось его личных интересов. Жизнь, полная прихотей, безумное влечение к самым постыдным разврату, неслыханная расточительность, ужасающая жестокость – вот что составляло характер этого принца. Ненавидимый знатью и сенаторами, которых он безжалостно истреблял, он даже не пытался завоевать любовь народа. Граждане Рима привыкли получать щедрые дары от своих императоров. Коммоду же, которому не хватало доходов империи и который постоянно искал способы добыть деньги, нечего было раздавать. И в раздачах денег или продовольствия, которые обычай делал обязательными, за единственным исключением, он всегда проявлял скупость и скаредность. Жители провинций, угнетаемые и обираемые, только и мечтали сбросить ярмо. Наконец, даже придворные, в чьих руках находилась его жизнь, часто становились жертвами его жестокости, и он умертвил множество своих камергеров.

Видя себя объектом всеобщей ненависти, он осознавал опасность, но не желал прибегнуть к единственной действенной мере – изменению своего поведения. Вместо этого он прибегал к недостаточным предосторожностям: скрывался в своих загородных дворцах, откуда редко выходил, и, подобно тирану Дионисию, в своем недоверии дошел до того, что использовал легкое пламя, чтобы опалять волосы на бороде и кончики волос, боясь доверить свою голову бритве цирюльника.

Однако он не смог избежать беды, которую так усердно заслуживал, и после тринадцати лет правления, вернее, тирании, наконец нашел среди самых близких к нему людей врагов, отомстивших за весь мир.

Он сам спровоцировал и ускорил свою гибель новыми безумствами, превзошедшими все предыдущие. Незадолго до смерти, во время празднества, длившегося четырнадцать дней, он выставил себя на позор с еще меньшим стыдом и сдержанностью, чем обычно, убивая стрелами и дротиками животных всех видов, собранных со всех уголков земли, и сражаясь с гладиаторами.

Его осыпали аплодисментами: даже сенаторы, как свидетельствует Дион, бывший среди них, повторяли предписанные им приветствия, и все оглашалось хвалами, хотя не было среди зрителей никого, кто в глубине души не сгорал бы от стыда за позор, которым покрывал себя глава империи. Должно быть, сквозь эти согласованные аплодисменты прорывались непроизвольные признаки истинных чувств, их опровергавших, ибо Коммод заподозрил, что над ним смеются. Это вызвало в нем такую ярость, что он едва не отдал приказ солдатам перебить народ. Он также хотел поджечь город, считая его тем более виновным перед собой, что, будучи его колонией, он обязан был проявлять к нему особую преданность и почтение. Префект претория Лет остановил его от этих безумных замыслов, но они стали известны публике, и легко представить, какую новую волну ненависти они вызвали против принца, который их задумал.

Коммод [примечание: римский император (180—192 н. э.), известный своей жестокостью и эксцентричностью] не отказался от своих кровавых безумств, и в последний день декабря составил план, достойный его. Он решил на следующее утро убить двух консулов, вступавших в должность, – Эруция Клара и Сосия Фалькона, – самому стать консулом и соединить в своем лице знаки консульского достоинства с нарядом гладиатора. Чтобы довести представление до конца, он намеревался провести ночь в казарме гладиаторов, где у него уже давно была ложа, как у одного из них: таким образом, вступая в консульство, он вышел бы не из императорского дворца, а из этого позорного жилища, одновременно и гладиатором, и консулом, и в таком виде совершил бы торжественные обряды первого дня года.

Он сообщил этот ужасный замысел своей любимой наложнице Марции [примечание: бывшая рабыня, ставшая влиятельной фигурой при дворе Коммода], у которой хватило ума попытаться отговорить его. Она умоляла его со слезами, заклиная не позорить высший сан подобными безумствами, и указывала, как опасно доверять свою жизнь и власть гладиаторам – людям без воспитания и чувств, способным на самые гнусные и черные злодеяния. Но Коммод остался глух к этим увещеваниям и тут же вызвал префекта претория Лета [примечание: командующий преторианской гвардией] и своего камергера Эклекта, приказав им подготовить всё необходимое для его ночлега в школе гладиаторов. Префект и камергер были поражены не меньше Марции и осмелились выразить императору свое неодобрение. Раздраженный их сопротивлением, Коммод высокомерно и грубо прогнал назойливых советчиков и удалился в свои покои, как бы для послеобеденного отдыха.

Оставшись один, он взял таблички и записал имена тех, кого намеревался казнить следующей ночью. Первым стояло имя Марции, за ним – Лета и Эклекта; далее следовали имена нескольких видных сенаторов. Он хотел разом избавиться от всех, кто еще оставался преданными почитателями его отца [примечание: Марк Аврелий, философ-император], чье присутствие его раздражало, а их имущество разделить между солдатами своей охраны и гладиаторами. Закончив список, он закрыл зловещие таблички и, по царской беспечности, оставил их на ложе, отправившись в баню.

Тем временем мальчик, которого Коммод держал для забавы [примечание: римляне, предававшиеся роскоши, часто держали в домах нагих детей, украшенных лишь золотыми ожерельями и драгоценными браслетами], по имени Филокоммод («Любимец Коммода»), имевший свободный доступ в покои императора, вошел туда, нашел таблички и, решив пошалить, взял их с собой. На выходе его встретила Марция; обняв и приласкав ребенка, она заметила у него в руках таблички и, заподозрив, что это может быть что-то важное, отняла их у него. Узнав почерк Коммода, она из любопытства прочла записи и ужаснулась, увидев смертный приговор – первой в списке стояла она сама, затем Лет и Эклект.

– Благодарю, Коммод, – прошептала она про себя. – Вот достойная награда за мою любовь и за годы терпения твоих жестокостей. Но ты, вечно пьяный и развратный, не одолеешь женщину, сохранившую рассудок.

Она немедленно вызвала Эклекта (говорят, она любила его больше, чем Коммода) и, показав таблички, сказала:

– Посмотри, какой сюрприз готовят нам на эту ночь.

Эклект, египтянин, был способен на любую дерзость. Не колеблясь, он предупредил Лета, и оба явились к Марции под предлогом обсуждения приказа императора. Опасность была неминуема – нужно было опередить Коммода или погибнуть. Марция взялась отравить его после бани. Это было нетрудно: она обычно сама подавала ему питье по возвращении – будь то после купания или после его любимых кровавых игр.

Яд смешали с изысканным вином, и Марция поднесла его Коммоду, который, выйдя из бани и сразившись со зверями, страдал от жажды. Он выпил, ничего не заподозрив, но вскоре почувствовал тяжесть в голове и захотел спать. Лет и Марция отослали всех, якобы чтобы дать императору отдохнуть, и никто не удивился – Коммод жил без всякого порядка: мылся по семь-восемь раз в день, ел и спал когда придется. Так что при нем остались лишь заговорщики, получившие полную власть над его жизнью.

Вскоре он проснулся от судорог и резей в животе. Его вырвало, и Марция испугалась, что яд либо вышел весь, либо остался в слишком малом количестве. Тогда врач, посвященный в заговор, посоветовал императору борьбу, чтобы разогнать оцепенение. В качестве противника ему дали атлета Нарцисса [примечание: вероятно, профессиональный борец], заранее предупрежденного о своей роли. В схватке он схватил Коммода за горло и сдавил так сильно, что задушил его.

Как только Коммод умер, заговорщики, желая скрыть от солдат гвардии произошедшее, завернули его тело в жалкие тряпки и поручили двум преданным рабам вынести его из дворца под видом ненужного узла. Этот труп был поспешно помещен в неизвестное место [11], откуда Пертинакс, преемник Коммода, велел перенести его в усыпальницу предков.

В деталях этого трагического события у разных историков есть расхождения. Однако все сходятся в главном: Коммод был отравлен и задушен, а виновниками его смерти называют Марцию, Лета и Электа. В подробностях я в основном следовал рассказу Геродиана как наиболее достоверному.

Коммод погиб в возрасте тридцати одного года и четырех месяцев, процарствовав после смерти отца двенадцать лет, девять месяцев и несколько дней. Хотя покушавшиеся на его жизнь совершили тяжкое преступление, нельзя не признать, что никто не заслуживал злой участи больше, чем он. Его несчастье стало предзнаменованием для преемников, почти все они погибли насильственной смертью. Он уничтожил законы, охраняющие безопасность как государей, так и народа. Первым же и поплатился за свое безумие. Но зло продолжилось, как я уже отмечал; презрение, которое он навлек на себя, пало и на императорское достоинство, так и не оправившееся от унижения, в которое он его вверг, и ставшее игрушкой военных, чью распущенность он же и поощрял.

Память о нем была проклята. Сенат в длинных, по словам Лампридия, приветствиях осыпал его самыми оскорбительными эпитетами, называя врагом богов, отцеубийцей, тираном, более жестоким, чем Домициан, и более развратным, чем Нерон. Требовали волочить его тело крюком по улицам, лишить погребения; и даже после того, как Пертинакс велел его похоронить, сенат хотел выкопать тело и развеять прах. Его статуи были низвергнуты, с публичных памятников стерли все надписи, которые могли бы его прославлять. Так ему отплатили за позор, который он незаслуженно навлек на множество невинных, чьи имена он приказал вычеркнуть из летописей после их казни. Народ с восторгом разделял чувства сената; лишь солдаты оплакивали государя, осыпавшего их дарами и позволявшего им жить в праздности.

Он не возвел ни одного общественного сооружения для украшения или пользы Рима или других городов империи, но с непристойным тщеславием приказывал ставить свое имя на зданиях, построенных другими.

Тем не менее ему приписывают одно полезное учреждение, улучшившее снабжение Рима и Италии. Александрийский флот доставлял хлеб из Египта. Коммод создал такой же флот в Карфагене для перевозки африканского хлеба, чтобы в случае нужды один мог заменять другой. Но и это похвальное начинание он испортил смешным тщеславием, переименовав Карфаген в «Александрию Коммодиану» и потребовав, чтобы флот назывался «флотом Коммода Геркулеса».

Этот государь, столь достойный презрения и ужаса, не преследовал христиан. Церковь при нем наслаждалась миром и сильно разрослась. Коммод был слишком поглощен удовольствиями, чтобы обращать внимание на что-либо еще. Так Бог использует даже пороки людей для исполнения Своих замыслов.

Мы не можем назвать ни одного латинского писателя времен Коммода. Самые известные среди греков – Поллукс и Афиней, оба грамматики, оба демонстрирующие ученость и глубокие изыскания: один – в области языка, другой – в исторических древностях. Но возвышенность, гений, тот благородный огонь, что отличают превосходный талант, – этого не найти у писателей эпохи, о которой я рассказываю. Дарования не поощрялись государем, огрубевшим в наслаждениях и едва ли подозревавшим, что у него есть душа.

Так погибали науки, уже давно подвергавшиеся значительному упадку. Со времен Плиния у римлян не было оратора, со времен Тацита – историка, со времен Ювенала – поэта. Прекрасную литературу сменила философия, философский вкус – варварство.

Примечания:

[1] Геродиан в нескольких местах упоминает об этом огне, который возжигали в честь римских императоров и императриц. Удивительно, что столь необычный обычай засвидетельствован только этим автором. Можно обратиться к комментариям Юста Липсия к Тациту («Анналы», I, 7) для дополнительных сведений.

[2] Дион, прибывший в Рим в правление Коммода и, вероятно, находившийся там во время описываемых мною событий, вместо Квинтиана называет некоего Клавдия Помпеяна, которого считает зятем Луциллы и состоявшим с ней в кровосмесительной связи. Геродиан, которому я следовал, также жил в ту эпоху. Легко удивиться этому противоречию между двумя современниками, но сложно отдать предпочтение одному из них. Дион занимал более высокое положение и потому мог быть лучше осведомлён о истинном ходе событий. Однако до нас дошли лишь выдержки из его истории, которые могли быть составлены недостаточно внимательно и точно. Напротив, труд Геродиана сохранился полностью. Кроме того, его повествование более последовательно, связно и подробно. Именно эти соображения склонили меня в пользу Геродиана, не претендуя при этом на то, чтобы предрешать чьё-либо мнение.

[3] Я утверждаю, что эти консулы были заместителями, а не ординарными, поскольку их имён нет в фастах.

[4] Геродиан говорит о его сыновьях во множественном числе, но далее упоминает лишь одного как главнокомандующего. Младший, вероятно, был легатом при своём брате.

[5] Он, по-видимому, происходил, как замечает г-н де Тиллемон, от Аррия Антонина, деда по матери Луция Антонина, который был приёмным дедом Коммода.

[6] КАПИТОЛИН, «Пертинакс», 3.

[7] ЛАМПРИД, «Коммод», 7.

[8] ЛАМПРИД, «Коммод», 8.

[9] Нерон воздвиг этого колосса в свою честь, а Веспасиан посвятил его Солнцу.

[10] Это были статуи с головой Геркулеса на четырёхгранном основании, изображавшем Меркурия. Их изображение можно увидеть в первом томе «Античностей» отца Монфокона. Меркурий по-гречески назывался Гермесом, а Геркулес – Гераклом.

[11] У Геродиана мы встречаем слово άριστεΐον, которое г-н де Тиллемон считает возможным перевести как «гробница знатных людей». Я подозреваю искажение в тексте греческого историка. Маловероятно, что те, кто хотел скрыть тело Коммода, поместили бы его в памятник героям.

КОНЕЦ ШЕСТОГО ТОМА