Стас замер, не понимая, что сказать. Все его надежды и чаяния в один момент рухнули, а в голове завертелся-заплясал новый клубок тяжких дум. Что же теперь будет?

– Как? – только и смог выдавить он после короткой паузы.

– Откудова ж мне знать? – сердито ответил Захар. – Я во дворец не ходок. Только весь Петербург – как вымер. Сплетен – пруд пруди, а поди узнай, где правда.

– Говори все, что слышал! Кто новый император?

– Вроде как Павел Петрович. Сказывают, кто-то из братьев Зубовых вчера ночью за ним в Гатчину ездил.

– Быть не может! Они на дух один одного не переносят!

– Может, не может, а сказывают! – разозлился вахмистр. – Меня там не было.

– Не серчай, Захар. Дальше говори!

– Матушке императрице вчера утром еще плохо сделалось. Удар хватил. Так в беспамятстве второй день и лежит.

– Так она жива еще?

– Поутру жива была, только в полном беспамятстве. А с полудня потешный гарнизон Павла Петровича у Зимнего расположился. Гвардия нос не кажет. Но раз советник вас затребовал, думаю, что отдала богу душу. Генерал-прокурор утром сегодня к нам в крепость приезжал. Я краем уха их разговор с советником слышал. Они в таком раздражении были, что прямо на улице продолжали беседовать. Сказывал прокурор, что государыня прямо на полу посреди залы во дворце лежит на красном одеяле и всяк входящий ее лицезреть может. Срам-то какой! Еще сказывал, что с умыслом это наследник сделал, там ее оставив. Со слов дохтура, государыня еще вчера преставиться должна была. Надежды никакой.

– А Зубовы что? Платон?

– Не знаю, Станислав.

– А Костюшко?

– Не знаю.

– Ладно, пойдем к советнику. Может, Михайло Иванович что прояснит?

– Стойте, Станислав. Вы никак рехнулись вконец?

– Ты что, Захар?

– Куда вам к советнику? Государыня вашим последним заступником была. Мало ли что она вас с бала в казематы упекла. Забыть про вас никак она не могла. Да после разговора советник вас прямиком на дыбу отправит. Не поглядит, что ночь на дворе! Самолично факел подержит.

– Так куда ж мне?

– Бежать надобно! Сейчас! Советник вас через полчаса хватится, тогда поздно будет.

– Как бежать? Из крепости?

– Из крепости. Чай, не геенна, откудова исходу нет! Я уж давно все продумал. Сразу, как воротился.

– Откуда воротился? Ты где был, Захар?

– На Дон ездил. Зачем, не спрашивайте, Станислав. Не скажу! Слово советнику дал. Да и ваших делов то некасаемо.

– А письмо Софии снес?

– Не успел. Сразу, как от вас вышел, приказ получил сей час в дорогу собираться. Ну что, Станислав? Решайтесь!

– Погоди, Захар. Не пойду, пока не откроешь, почему помогаешь мне.

Захар задумался. После кивнул и ответил:

– Скажу, Станислав. Сейчас скажу. Я семь лет тому, в восемьдесят девятом, в осаде Хотина принимал участие. К туркам в плен попал. Уж не знаю почему: то ли они осерчали на меня, что я их командиру в рожу плюнул, то ли позабавиться хотели, только как везли они меня и еще одного солдатика, решили они казнить нас по дороге. Солдатику тому голову снесли, а мне не успели. Выскочил откудова ни возьмись черный пикинер. Я уж после услыхал, что кара-огланом его турки меж собой прозвали. Этот пикинер и насадил моего палача на пику. Замешкались тогда басурмане. А следом еще от австрияк уланы подоспели. Меня и вызволили. Турок-то больше числом было – почитай, сотня с лишком. Они того кара-оглана заарканить успели и с собой увезли. Я того мальца на всю жизнь запомнил. Ты ведь это был, Станислав? Так?

– Я, Захар. – Стас обнял вахмистра. – Я бы сам и не признал тебя никогда. У того пленного все лицо было в крови и ссадинах. И усы не такие длинные. Вот так встреча!

– Вот и выходит, ваше благородие, что ты тогда свою жизнь за мою променял. – Захар засопел и пустил слезу. – Ты зачем, Станислав, тогда на турок попер? Татары твои сказывали, что вас всего два десятка от силы набралось. Я ж тебе не сват и не брат.

– Не знаю, Захар, зачем попер. От дурости, наверное. Мне капитан приказал сидеть и не дышать. А я не усидел.

– Вот и я говорю, что дурак ты покамест, Станислав. Однако Бог твою доброту увидел и тебя от смерти в полоне уберег. А после и нас свел. Значит, моя теперь забота твою жизнь оберегать.

– Чего ж раньше молчал?

– Ай! – махнул рукой Захар и снова вытер слезы.

– Ладно, Захарушка, сказывай свой план. Как нам из крепости бежать?

– А что, и побежим. Да так, что только лысты сверкать будут. Черта лысого они нас по черностопу-то[47] сыщут.

Спустя четверть часа два всадника во всю прыть летели прочь из Петербурга. Захар загодя приготовил второй мундир и сохранил парик и накладные усы. Он до деталей продумал план побега из крепости, за исключением того, как достать Стаса из тюремной камеры. Вот и дожидался момента, пока не вызовут шляхтича на допрос. «Прошка-то мой совсем извадился. К вину дурную слабость приобрел. Чуть не каждый день, что захухря, с опохмелу в карауле стоит. Ты, Станислав, мимо его на моем коне и проедешь. Он мне без вопросов ворота всегда открывает и слова не говорит. Морду воротит в сторону и в глаза не глядит: зазорно ему. А я уж два дни тряпицей рожу обматываю, мол, зубы ноют. Как чувствовал, что бежать вскорости придется. А я сам этим же часом через другие ворота выеду. Там досмотр строгий, но меня знают».

Встретившись уже за пределами крепости, Захар облегченно вздохнул.

– Слава богу, обошлось. Матерь Божья! Это ж надоть, ваше благородие! Из самой крепости Петра и Павла мы деру дали! Кому рассказать – не поверят, божедуром нарекут. А теперь, ваше благородие, мы к моей родне дальней в деревню махнем. Про них никому не ведомо. Там и схоронимся вдвоем до поры. А после поглядим. Может, на Дон подадимся. В войско Донское. Там воля вольная. Я оттедова воротился, а душа там осталась. Нет другого такого места в Расее, Станислав.

– Нет, Захар, не до пряток. Дело есть.

– На Английскую набережную тебе ходу нет, Станислав. Если удумаешь, сам тебя скручу и силком увезу. Тебя же там в первую очередь советник искать будет, если уже не ищет.

– Я не про то, Захар. В Москву нам надо лететь. Краузе письмо прислал еще три месяца назад. Просит срочно приехать. Или вызнал что, или беда случилась.

– Людожор, – сплюнул Захар. – Ладноть, в Москву, значит, в Москву. Там и схорониться полегче, и за хлебушек платить не надобно. Чай, немец-то не забыл, что без копейки кормить грозился. Не попрет нас со двора, будто чужеядов бездомных, а, Станислав?