Петербург, ноябрь 1796 года

Утро выдалось солнечным. В отличие от последних двух недель, которые дались Стасу непросто, сегодня он проснулся беспричинно воодушевленным. Отметив на изрядно исписанном листе новый наступивший день, седьмое ноября, – а перо и бумага были единственным, чем советник дозволил пользоваться молодому человеку в камере, – Стас принялся за ногу. Ему опять пришли на память слова покойного отца о том, что «всяко худо и на добро наведет». За долгих три месяца, что он провел в заключении в крепости, Стас взял за привычку каждое утро делать упражнения для больного колена, которые ему показал доктор Йоган Либниц еще при их первой встрече. Не зная, чем себя занять, он разминал и остальные суставы, после чего, как он заметил, жизненные силы быстро растекались по всем членам, сохраняя бодрость в теле до самой ночи.

Помещенный в подземелье Петропавловской крепости сразу после приема у Ольги, Стас поначалу никак не мог успокоиться. Он сутками напролет ожидал, что вот-вот императрица вызовет его во дворец и он принесет ей извинения, хотя так и не решил, что же стало поводом для его ареста: то ли кто-то из соглядатаев императрицы заметил, что между ним и Ольгой существует некая связь, то ли государыне не понравилось их общение с Лопухиным или кем бы то еще ни было. Возможно, главная его ошибка состояла в том, что он сразу же по приходе на вечер оставил Костюшко одного, хотя обязан был не отступать от того ни на шаг. Никакой ясности в причины его пребывания в тюрьме не внес и Репнин, отметив только: «Надоел ты уже всем без разбору, шляхтич. Устала от тебя и государыня. Посиди, наберись ума-разума». На вопрос Стаса «как долго» советник ответил: «Может, день, а может, и всю жизнь».

Репнин умышленно изолировал Стаса от внешнего мира, и на этот раз основательно. Стас мог только догадываться, что сталось с пропавшим Захаром, как продвигается обсуждение кондиций между Костюшко и Безбородко и как идет дознание по делу генерала Шатенфельда. Только касательно Софии советник согласился ответить пребывавшему в тревоге за судьбу девушки Стасу: «Я же сказал, что за Софиюшкой присматриваю, как за родной. Не бери в голову, шляхтич. В порядке она. На моих руках».

Стасу ничего не оставалось, как в очередной раз смириться с участью узника. Времени у него было хоть отбавляй, и он не раз прокручивал в уме события последнего года, которые и привели его сюда. Мог ли он избежать подобного исхода? Конечно, мог. Только сейчас бы никто и не знал о смерти Шатенфельда, об исчезновении Осмоловского, о событиях двухлетней давности в окрестностях Варшавы и еще много о чем. Зато Анжей был бы жив.

Еще кое-что не переставало терзать Стаса… Ольга! В ее взгляде, который она бросила ему на прощание, сквозили нотки того самого раздражения, о котором упомянул советник. Значит, и ей он надоел. Что ж за характер такой у него? Нигде ко двору не пришелся. Тянет его дьявол за язык в самый неподходящий момент, когда следовало бы промолчать. Примет ли его Ольга после всего? Даст ли ему новый шанс? Что толку даже думать об этом, раз он не имеет и малейшего представления, когда выйдет из тюрьмы и выйдет ли вообще?

Выйдет. Должен выйти! Стас помнил, что граф Безбородко говорил о предполагаемой коронации будущего польского монарха в конце ноября. Еще ранее сама императрица изъявила желание, чтобы именно Стас привез в Петербург Понятовского. В Гродно и назад путь неблизкий. Выходит, вот-вот его позовут, чтобы отправить в дорогу. Если только императрица не передумала… Потому и потерял Стас спокойствие в последнее время и каждое утро ожидал гонца от Репнина с приказом ехать в Гродно.

Репнин… Мысли Стаса вновь вернулись к дознанию. Пожалуй, все неприятности начались как раз после того, как он начал подозревать советника в двойной игре. Все, что он знал о Михаиле Ивановиче, никак не увязывалось с логикой событий, однако факты – вещь упрямая. Да и не случалось никогда ранее Стасу так глубоко занырнуть в тайны Тайной экспедиции.

Только какая-то цепочка случайностей удерживала Репнина от расправы над Станиславом. Осталось последнее – его возможная роль в возвращении Понятовского. Если и это у него отнимут, то он не сомневался, что Репнин быстро исполнит свое обещание затянуть петлю на его шее. А время шло. Первый раз шляхтичу пришло в голову, что умирать ему не хотелось. По крайней мере, так глупо, не доведя до конца дознание и не отомстив за Анжея. И не выяснив всей правды. Правда! Ах, как же прав был Годула тогда в Минске в своем предсмертном разговоре со Стасом! Правда нужна только ему одному и больше никому. Правда не позволяет спокойно спать, от нее теряют аппетит, утрачивают душевное равновесие. Правда требует действий, а человек всегда стремится к покою. И еще правда может стоить тем, кто ее знает, жизни!

Стас поднялся и подошел к окну. Сегодняшний день на исходе. Недолгое ноябрьское солнце уже давно скрылось за горизонтом, уступив место темному осеннему небосводу с редкими звездами. Станислава охватило отчаяние. Позади послышался лязг замка и звук открываемой двери. Шляхтич обернулся. В камеру вошел его молчаливый цербер, который за все три месяца так и не произнес ни одного слова в ответ Стасу, пытавшемуся хоть как-то того разговорить. Конвойный посторонился и впустил следом Захара. От удивления Стас не мог вымолвить и слова.

– Одевайтесь, ваше благородие, – хмуро произнес вахмистр. – Господин советник ожидают.

– Захар! Живой! Ты где был?

Захар ничего не ответил, лишь едва заметным жестом дав понять, что все вопросы потом. Стаса захлестнуло радостное возбуждение. Он долго не мог справиться с трясущимися руками, поглядывая то на молчаливого конвойного, то на нетерпеливо переступающего с ноги на ногу вахмистра. Выйдя на улицу, Захар одернул Стаса за руку. Он остановился и с удовольствием полной грудью вдохнул соленый холодный воздух.

– Говори, Захар. – Он обернулся к вахмистру.

– Беда, Станислав… Государыня померла!