Петербург, июнь 1796 года

– Что скажете, Александр Андреевич?

Граф Безбородко оторвался от чтения письма и посмотрел на Екатерину II. Он был удивлен внезапному вызову во дворец на тайную встречу с императрицей, поскольку всю инициативу во внешних делах перехватил вездесущий Платон Зубов и государыня уже давно перестала спрашивать совета у него. Очевидно, вопрос был слишком щепетильный, чтобы довериться Зубову, которому при всех его «талантах» никогда не хватало тонкости понять мотивы европейских монархов. Зубов мерял всех по себе и в конечном итоге переводил все на деньги.

– Документ преинтереснейший, Ваше Императорское Величество. При определенных кондициях может надолго погасить пожар в делах польских. Откуда он у вас? Станислав Понятовский пишет о некоем доверенном лице.

– Вчера получила от обер-секретаря Макарова. То же самое, почти слово в слово, Понятовский написал и нашему узнику в Петропавловскую крепость. Вот, полюбуйтесь.

– А как же дата? Оба письма составлены больше месяца назад. Можно ли ручаться, что их содержание сохранено в тайне?

– Мне это тоже показалось любопытным. Я пригласила Макарова к нам на встречу. Он скоро появится. С лицом, что доставило оба послания. Вот и узнаем, где этот курьер так долго путешествовал, как от польского короля уехал.

– Польская республика никому не нужна, – продолжил мысль Безбородко. – Французы уже своей сыты по горло. Скоро последних крыс в Париже доедят и начнут по монарху требы петь. Верую, Екатерина Алексеевна, что вскорости увидим мы следующего Людовика на троне французском. А эту заразу якобинскую следует на корню пресечь и не дозволять ей расползаться на восток. Королевство Польское нам в том большую услугу окажет. И потом, сколько войска мы до сих пор в западных губерниях держим? Для шляхты только повод даем объединиться. А вот ежели они за новую польскую корону биться начнут, сил на нас у них уже не останется. Что же ответил Костюшко, государыня?

– Полагаю, он еще не видел своего письма. Однако пускай нас обер-секретарь просветит обо всем. А вот и он сам.

Дворецкий впустил после одобрительного кивка Екатерины обер-секретаря Тайной экспедиции Макарова. Того сопровождал высокий худощавый мужчина, который сильно прихрамывал на правую ногу. После церемониального приветствия оба замерли у стола императрицы.

– Скажите, Александр Семёнович, – обратилась к Макарову Екатерина, – это тот самый кавалер, что лично встречался со Станиславом Понятовским?

– Тот самый, Ваше Величество! Станислав Булат. Сам из поляков. Третий год в экспедиции служит.

– И тоже Станислав? – Императрица улыбнулась. – Забавно.

Еще утром Стас находился в камере и, услыхав звук отворяемой двери, ожидал увидеть палача, а никак не Репнина в компании с солдатом с кувшином воды и чистой одеждой. Сердце Стаса предательски дрогнуло в тот момент. Он приготовился к казни. Репнин ничего не говорил. Молча ходил по камере в ожидании, пока удалится конвойный. «Не маячь попусту, Михайло Иванович, – спокойно обратился Стас к советнику. – Я готов». – «Вот что, шляхтич, – как всегда недовольно ответил Репнин. – Сейчас ко мне в кабинет прогуляемся. Там тебя будет ожидать сам обер-секретарь Тайной экспедиции Макаров Александр Семёнович. Ты с ним тоже прогуляешься, он поведает куда. А как возвратишься, тогда мы нашу беседу и продолжим».

Больше времени подумать над столь внезапной переменой в собственной судьбе, пускай всего на несколько часов, у Стаса не было возможности. Весь путь до Зимнего дворца обер-секретарь инструктировал его, что говорить императрице и как вести себя в ее присутствии. «И главное, молодой человек, – подвел он черту их беседе, когда карета въезжала во дворец, – чем меньше скажете, тем дольше проживете. А в вашем нынешнем положении это немаловажно. Не пяльтесь на государыню. Избегайте глядеть ей в глаза. Это может вызвать у ней недовольство! И последнее: государыня говорит с небольшим немецким акцентом. Даже не помышляйте хоть каким-то образом подать вид, что вы это заметили».

– Как долго вы пробыли у короля, Станислав? – обратилась Екатерина уже к Стасу.

– Три дня, Ваше Императорское Величество.

– Почему так много?

– Затрудняюсь ответить, Ваше Величество. Понятовский только в конце третьего дня передал мне поручение.

– О чем же вы говорили все это время?

– По его просьбе я рассказывал ему о своей жизни.

– Подождите в приемном покое, молодой человек! – внезапно приказала Стасу Екатерина. – Я приглашу вас через некоторое время.

– Слушаюсь. – Стас покинул кабинет.

Императрица обратилась к обер-секретарю. В голосе ее сквозило недовольство.

– Александр Семёнович! От этого шляхтича за версту разит мышами и соломой из ваших казематов. Вы осмеливаетесь привести ко мне арестанта, который к тому же у вас и служит?

– Прошу великодушно простить меня, государыня. Этот поляк – личность весьма неординарная, и часто польза от него неоценимая. Способностями он обладает изрядными, однако же он в равной мере неуправляем и своеволен. Себе на уме, что называется. Говорит меньше, чем знает. А когда того вовсе не требуется, на язык не сдержан. Потому сейчас он под нашим присмотром в крепости. Для спокойствия. К тому же там ему проще исполнить поручение генерал-прокурора и разговорить шляхтича Шиманского. Ему каким-то образом удалось расположить к себе этого строптивого поляка. Мы привлекли его к делам польским по крайней необходимости, однако…

– Что – однако?

– Однако я и сам пока не сделал выводов о его беспристрастности.

– Не ходите вокруг да около, Александр Семёнович. Вы подозреваете, что он радеет об интересах Польши сильнее, чем о благе России? У вас был повод для подобных подозрений?

– Нет, Ваше Величество. Но в силу специфики моей работы я просто обязан учитывать такую вероятность…

– Довольно! Я сама побеседую с ним. Сколько, однако, разномыслия в одном человеке! Мы продолжим наш разговор через некоторое время. Я дам знать, когда приглашу вас снова. А сейчас оставьте нас одних. Позовите вашего пана Станислава.

Макаров и Безбородко послушно удалились. Стас вернулся к императрице и снова замер у стола. Екатерина поднялась с мягкого кресла и подошла к нему, взяв его рукой за подбородок, и заглянула ему в глаза.

– Мне тоже интересно послушать историю вашей жизни, Станислав, раз уж Понятовский нашел ее столь занятной, что целых три дня провел в вашей компании. Любопытно, о чем же с таким жаром беседовали в Гродно два Станислава. Мне сказали, король прямо-таки воспрял духом после вашего визита и места себе не находит от желания действовать. Это правда?

– В некотором роде, Ваше Величество. Я застал его в полнейшем упадке. На момент нашего расставания глаза его светились жизненной силой.

Екатерина рассмеялась:

– Узнаю Понятовского. Ему всегда не хватало внутренней силы, чтобы не впадать в отчаяние от ударов судьбы. Что вы сами думаете о Понятовском, пан Станислав?

– Я затрудняюсь ответить, Ваше Величество. Из нас двоих говорил в основном я. Могу только повторить слова Костюшко о нем: интересы польской нации для него превыше всего.

– Костюшко? Еще один поляк на мою голову. Привыкли только о своих интересах печься. А как же интересы России? В забавную вы компанию попали. А сами-то вы кому служите, Станислав?

– Вам, государыня. И России.

– Другого ответа я и не ожидала. Непонятно только, насколько он искренен.

– Ваше Величество…

– Не сотрясайте попусту воздух, пан Станислав! – прервала его Екатерина. – Преданность доказывается делами, а не словами. Вы сопроводите меня на прогулке в дворцовом саду через день после обеда. Тогда и поговорим. А пока возвращайтесь в крепость. Обер-секретарь поведал мне о вашем положении узника. Я не намерена препятствовать ему в исполнении его прямых обязанностей, в коих он преуспел изрядно. Поэтому в Петропавловской крепости у меня теперь будет два особых узника: вы и Тадеуш Костюшко.

– Слушаюсь, Ваше Императорское Величество. Прикажете идти?

– Не так скоро, пан Станислав. Что просил передать король на словах мне лично?