В этот раз, очевидно, советник не шутил. Стаса поместили в самую настоящую тюремную камеру в подвале одного из бастионов. Несмотря на конец мая и жаркую погоду, кирпичные стены каземата оставались влажными. Свет попадал в узкое стрельчатое окошко лишь на закате. Конвой молча приносил дважды в день какое-то пойло, которое сам караульный называл вологой. Вечером к миске похлебки добавлялся еще и ломоть ржаного хлеба. Так прошло два дня. Утром третьего конвойный принес удобный мягкий стул и удалился. Спустя полчаса дверь снова отворилась, и в камеру пожаловал Репнин. В руках советник держал рапорт, написанный Стасом накануне, с отчетом о своем путешествии.

– Доброе утро, Михайло Иванович! – поздоровался Стас.

– Вот что, шляхтич, воздержимся от любезностей. Мне от одного твоего вида хуже, чем от горькой редьки, – ответил Репнин, устраиваясь на стуле.

– Не пойму, Михайло Иванович.

– Не поймешь, гаденыш! Ты меня уже совсем за дурня держишь? Думаешь, я хоть слову поверю в этой филькиной грамоте? – Советник помахал отчетом Стаса.

– Так ведь Иван же со мной неотлучно все время был. Кабы я соврал, он легко заметил бы.

– Послушай, шляхтич! Я смотрю, ты по-хорошему разговаривать не намерен. Я что же, не понимаю, по-твоему, что этого осла, молокососа ты вокруг пальца обвел? То ты при нем по-немецки говоришь, то с офицером заперся один на один, то у короля уединился. Сказал этому дуболому, что сам хотел, а он и радешенек бумагу твоими байками марать.

– Что ж, по-твоему, Михайло Иванович, мне Ваньку надо было за ручку с собой при короле водить? И просить Понятовского помедленней свои мысли излагать, да еще и на русском, чтобы тот записывать успевал? Ты его и к Оль… Жеребцовой-то посылать не захотел, а к королю, выходит, можно?

– Что у дядьки в Минске делали? – вдруг резко спросил советник.

– Отдохнули с дороги, перекусили. Припасов нам дядя в дорогу собрал. Ты ведь нам, Михайло Иванович, скудную сумму-то отпустил. Едва хватило.

Репнин позеленел от злости, но сдержался.

– Почему назад к королю повернули? Что тебе такого дядька сказал?

– Ничего не сказал! Где дядька мой, а где король? Не мог я воротиться, не исполнив поручения. Вот и повернул на Гродно. Я думал, похвалу заслужу. Такие письма важные от короля доставил, что государыне, что Костюшко.

– Почему же он тебя второй раз взашей не выгнал? Почему принял?

– Не знаю, Михайло Иванович. Первый раз караульный ему просто про меня сказал. А в этот раз письмо я его попросил передать от Костюшко.

– Отчего же в первый раз без письма полез?

– Не сообразил. И достать не успел, как к дъяблу был послан. После уж извинялся за то король.

– Вы три дни с ним без перерыву трещали, а в рапорте ты меньше полстраницы написал. О чем говорили?

– Я ему про свою жизнь рассказывал. Видно, хотел он понять, что я за человек, можно ли мне довериться. Получается, доверился.

– Куда с вахмистром ездили, как Ваньку в Петербурге оставили?

– В Москву.

– Зачем?

– Деньги я там, Михайло Иванович, припас и оставил на всякий случай. А в Петербурге поиздержался. Знал, что ты меня сам не отпустишь, вот и своевольничал. Другого случая не представится.

Репнин рассмеялся.

– Ей-богу, шляхтич! У тебя столько времени было что-то поприличнее выдумать, а ты мне такую чушь городишь. Даже расстроил меня. Какой же ты тайный экспедитор, коли и соврать толком не можешь! Почему повторно в Варшаву решил вернуться? И что так скоро назад воротился? Три сотни верстин отмахал, а и часу не пробыл.

– Так мне Анжей нужен был, чтобы про Осмоловского разузнать. Король-то открыл, кто такой Загорский этот. А урядник съехал по делам. В конторе сказали – надолго. Что толку ждать не пойми сколько? А про Осмоловского и у Костюшки можно узнать. Знакомы они. Так я все в рапорте написал.

– Не верю я тебе, Станислав! Да ты и сам знаешь, что я тебе не верю. Потому как правду ты утаил. Так, чуток подбросил, как пустую кость голодной собаке, а мясо все обобрал и припрятал. Ну да ладно. Сам на себя пеняй. Ты отсюда живым, пока всей правды не скажешь, не выйдешь. Всей, до последней буквы. Про то, как вы с дружком своим Костюшкой и этим чертовым королем Понятовским заговор против России устроить задумали. А еще как Шота в свои интриги втянули. Кончилось мое покровительство. Видно, на роду у тебя написано через свое упрямство могилу себе вырыть. Даю тебе день подумать, а завтра к тебе заплечного пришлю. Он как раз закончит с твоим дружком вахмистром работать. За Софию не переживай. Воспитаю, как родную дочь. А про тебя ей скажу, что не вернулся ты из Варшавы, сгинул там.