– А Ванька куда снова запропастился? – спросил Стас, вернувшись в карету после того, как доктор Либниц самолично натер ему колено и наложил поверху чистую тряпицу.

– Сказал, до ветру на пару минут. Он уж второй день, ваше благородие, свистухой мается, – пояснил Прохор. – Кишки крутит. Видать, слопал чего.

– Вот и хорошо! А ну-ка, Прошка, собирай все Ванькины вещички да свои и вылезай из кареты. Мы с Захаром еще в одно место отлучимся. А ты Ивана дожидайся, и дуйте вдвоем до крепости. Мы после приедем.

– Слушаю, ваше благородие! А худо не будет?

– Не будет. Мы скоро обернемся. – Стас с трудом забрался на козлы и повернулся к Захару. – Трогай, Захар!

– Куда править, Станислав? – уточнил вахмистр, как только они миновали первый перекресток.

– В Москву, в булочную.

– А поближе никак хлебушком не разживемся?

– Никак! Там особый хлебушек-то. Тесто для выпечки с таким усердием месят, что иные и пальцев лишаются. А кто и жизни! Вот и разберемся, что к чему.

– Зря вы, ваше благородие, денег у Ваньки на дорогу-то не взяли. Казна-то вся в его барахле осталась. Москва, чай, не кума!

– Не боись, Захар. На горбушку-другую наскребем. Заночуем в карете. Тепло уже, лето скоро. Мне не привыкать по России без гроша валандаться. Да и тебе в солдатах, небось, приходилось в поле не раз на тощее брюхо ночевать. Нам бы только до Москвы доехать, а там у меня припасены деньги.

– А Прошку пошто оставили? С вашей ногой, Станислав, мне бы с ним вдвоем сподручнее было.

– Попадет мне, Захар, от советника за своевольство. Сильно попадет. И тебе за меня отдуваться придется. У советника в гневе рука горячая. Зачем Прохора зря мордовать? Молод он еще.

* * *

Дорога в мае из Петербурга в Москву для любого путешественника представляла собой, пожалуй, одну из самых приятных прогулок. Везде, куда хватало глаз, буйствовала молодая зелень, каждый день заполнявшая собой все новое свободное пространство. Белые покрывала цветущих яблоневых садов, чей аромат доносил легкий весенний ветерок, оживляли и без того живописные виды, наполненные веселым щебетанием птиц. Богатые постоялые дворы зазывно манили запахами пирогов и щей. Всей этой красоты Станислав не замечал. Он радовался только длинным дням, которые позволяли державшемуся из последних сил Захару наматывать версту за верстой.

– Поторопись, отец, – уже не приказывал, а просил вахмистра Стас. – Время дорого.

– На пределе топаем, Станислав, – вздыхал тот. – Я-то скопычусь – полбеды! Коняки, боюсь, не выдержат.

Так и мытарились почти неделю.

В Москве Стас сразу же направил Захара по нужному адресу, сидя на козлах и указывая короткую дорогу.

– Приехали, Захар.

– Опять, смотрю, Станислав, вас к немчуре проклятой потянуло. Это ж такая самая булочная, в которую мы в Петербурге наведывались. – Он кивнул на вывеску пекарни братьев Мюллер.

– Наметанный у тебя глаз, Захар. Это хорошо. Послушай, ты у двери на улице меня жди. Я один внутрь схожу. Если кто вдруг выскочит, ты его приложи вполсилы. Только не калечить. Не злыдень он. Мне с моим коленом за ним бегать несподручно будет.

– Слушаюсь, ваше благородие. А может, лучше и мне с вами?

– Делай, как говорю. Тут опасности нет.

Стас сурово глянул на вахмистра и, удостоверившись, что тот все понял правильно, вошел в магазин.

– А! Херр Фолкофф! – радостно встретил его Стефан Мюллер. – Я так дафно фас не видель!

Стас медленно обошел довольно просторное помещение, с удовольствием вдыхая аромат горячего хлеба. «Хоть поем, как человек», – не к месту пришла в голову мысль. Он убедился, что вход в пекарню есть только с улицы. К счастью, немец был один.

– А я ведь к вам, фон Краузе! – Он улыбнулся самой милой улыбкой, какую только мог изобразить после долгой, муторной дороги, недели говения на одних ржаных сухарях и тупой боли в ноге, которая, к его удивлению, стала быстро поправляться от такой диеты.

Немец побледнел, захлопал глазами и тут же ринулся мимо него к двери. Стас даже не обернулся. Он взял с прилавка большой свежий каравай и, отломив добрую краюху, с наслаждением откусил. Спустя мгновение Захар внес в пекарню бездыханное тело и аккуратно положил на пол.

– Двери запри, – скомандовал ему Стас, протянув остатки каравая. – И воды поищи. Надо бы его в чувство привести. Ты куда его приложил?

– В дымье[41] коленкой слегка тюкнул. Слабоват немчик. Может, Станислав, я его воровиной стяну, чтобы больше не бегал?

Вскоре удалось привести фон Краузе в чувство.

– Как фи посмель?

– Послушайте, фон Краузе! – резко оборвал его Стас. – У меня нет времени с вами препираться. Я не причиню вам вреда. Если вы будете со мной откровенны, то я обещаю оставить вас в покое и вы можете дальше торговать хлебом под именем Стефана Мюллера. Вы понимаете меня?

– Понимаю, – ответил немец на чистейшем русском языке после короткой паузы.

– Ну вот и ладно. – Стас довольно улыбнулся, поскольку, со слов Лопухина, фон Краузе прекрасно говорил по-русски.

– Позвольте спросить, кто вы на самом деле?

– Мое имя Станислав Булат. Я польский шляхтич.

– А этот солдат? Почему он при вас?

– Я служу в Тайной экспедиции.

При этих словах лицо фон Краузе исказила гримаса страха, и он задрожал и впал в ступор.

– Захар, плесни-ка ему еще раз водицы в лицо.

– Послушайте, пан Станислав! Я ничего не делал! Я ни в чем не виноват!

– Я знаю, фон Краузе. Я уже обещал, что оставлю вас в покое после нашего разговора. Расскажите мне в деталях, почему и как вы стали вдруг Стефаном Мюллером.

– Рассчитываю на ваше благородство, пан Станислав!