С Анжеем прощались долго. Поляк непрестанно вытирал влажные глаза и что-то нервно бормотал себе под нос. Он крепко обнял всех по очереди, включая смущенного Щеглова.

– Хорошей дороги, панове! – напутствовал он раскисших путников, которым поневоле передался его грустный настрой. – А ты, Захар, – обратился он к вахмистру, – приглядывай за Станиславом. Он вечно себе неприятности находит.

– Прощай, Анжей! Надеюсь, еще свидимся! – Стас обнялся с поляком.

– Ты до дядьки заедешь? – спросил его Анжей.

– Не знаю, – неуверенно ответил Стас. – Торопимся мы. И так столько времени даром потеряли.

– Съезди, Станислав. Порадуй старика. Кто ведает, сколько ему еще Бог отмерил?

– Тяжело мне снова в те места возвращаться.

– Ты, Станислав, не о себе думай, а о других.

Когда спустя несколько дней их экипаж приближался к Минску, Захар уверенно свернул с главного тракта, вопросительно глянув на Стаса. Видимо, Анжей все же надоумил вахмистра заехать в имение к дядьке, растолковав тому и дорогу. Стас никак не отреагировал, решив, что заскочит на час-другой, чтобы просто поздороваться. По мере того как они подъезжали все ближе к его родовому имению, сердце его заныло от тяжелых воспоминаний. Никто из спутников не задал ему ни одного вопроса. Похоже, Анжей позаботился и об этом, строго наказав всей компании не приставать к Стасу и ничего не выпытывать. Все, что нужно было, урядник рассказал им сам.

В который раз Стас задумался над тем, правильно ли он поступил, уехав с Репниным в Москву. Не поспешил ли он оставить родовое гнездо и отправиться навстречу неизвестности и неопределенности? Раньше эти вопросы не давали ему покоя. Однако после долгих бесед с Тадеушем Костюшко он осознал, что просто действует по велению сердца, не особо задумываясь ни над смыслом, ни над последствиями своих поступков. Наверное, так и надо. Все же он был счастлив в Москве и после в Петербурге. У него имелось дело, которому он отдавался со всей преданностью и любовью.

Поневоле перед Стасом возник образ Елены Судзиловской. После того, что случилось с ним и Еленой, он долго держал закрытым свое сердце. Пока наконец не появилась та, которой удалось пробить брешь в его панцире. Ольга! Может, потому и не хотел Стас заезжать к дяде Антону: торопился вернуться в Петербург и снова увидеть эту удивительную женщину.

– Стой, родимые! – послышался окрик Захара, и они остановились.

– Подождите пока. Я один схожу, – обратился Стас к спутникам.

Не успел он дойти до порога знакомого дома, как из двери выскочил растрепанный дядя Антон, на ходу пытавшийся всунуть руки в короткий полушубок.

– Матка боска! Станислав, родненький! Мария, гляди, кто к нам приехал!

Антон подскочил к Стасу, отбросив полушубок в сторону, так и не справившись с непослушными рукавами. Он крепко обнял парня и разрыдался. Из дома выбежала тетя Мария и, всплеснув руками, кинулась назад, очевидно, распорядиться о встрече дорогих гостей.

Когда через каких-нибудь полчаса путники с аппетитом уплетали наскоро приготовленное угощение, радости дяди Антона не было предела. Он плясал вокруг стола, подкладывая все новые и новые порции в еще полные тарелки чинно сидящего за столом Захара, сразу же оценившего вкус и крепость домашней наливки, и жадно поглощавших пищу Прошки и Ивана. Стаса отпустило. Искреннее тепло, с каким принял их дядька, прогнало прочь сомнения и тревогу. С его слов, последняя война и восстание Костюшко обошли Минский повет стороной. С принятием на себя заботы и об имении Судзиловских работы у него заметно прибавилось. Хозяйство крепло. Стас мельком заметил, что дом оброс красивыми и дорогими безделушками, дядя обновил мебель, обзавелся большим числом слуг. Все это говорило о его достатке.

– За домом Павла я приглядываю, – заметил он как бы невзначай Стасу. – Может, ты воротишься? А может, и Софиюшка?

Дядя с умилением слушал, как Стас рассказывал ему об успехах девушки в учебе. Он был безмерно рад тому, что она учится наравне с дочерями русских дворян из самых знатных фамилий.

– Красивая, небось, стала?

– Красивая, – подтвердил Стас, смутившись.

Отпускать Стаса без ночлега дядя категорически отказался.

– Ты что, Станислав, обидеть хочешь старика? Куда вы сейчас? Десять верст отмахаете, и сразу стемнеет. Да и друзья твои уже носом клюют. Выспитесь, а завтра с рассветом подкрепитесь и поедете. А Мария вам присмаков в дорогу соберет. До самого Петербурга хватит. Захар, – дядя обратился за поддержкой к вахмистру, в котором, как он догадывался, сыщет поддержку, – ну, ты-то хоть эту молодежь образумь. Что вы, словно волки, по округе в ночи рыскать будете?

Стас кивнул, соглашаясь. Он и впрямь устал от бесконечной дороги.

* * *

Утром, еще затемно, дядя Антон разбудил шляхтича.

– Вот что, племяш. Тут такое дело. Мне Павел Судзиловский перед смертью бумаги важные передал. Софии они касаются. Велел ей их отдать, как девчонке шестнадцать стукнет. Это уж скоро. Я их тебе вручу, а ты уж сам решай, что с ними делать.

Дядя протянул Стасу сверток писем и небольшой серебряный медальон.

– Хорошо, дядя. Передам на день рождения.

– Дурень ты, Станислав! – воскликнул вдруг Антон. – Ты сам-то сначала их посмотри. Я, как глянул, чуть не преставился!

Стас открыл бумаги и стал быстро читать их содержимое. Через несколько минут он выскочил как ошпаренный из комнаты, прокричав на весь дом:

– Захар, мигом запрягай! Мы возвращаемся. В Гродно!