– Не́ма таке́го шляхтича! Не́ма пана Загорского! Розумешь, Станислав?

– Быть не может!

– Так есть, друже. – Анжей сделал несколько больших глотков воды из кувшина. – Курва, гло́ва болит! Крепкий у тебя помощник, Захар этот.

– А кого же тогда король в Петербург послал?

– Не́ вем! Але я вшистку шляхту просмотрел, как твое письмо получил. Ниц! Зэ́ро!

– Что же делать?

– Как ни рады я тебя в Варшаве видеть, Станислав, але надо тебе в Петербург вертаться. Нутром чую, там искать надо! Костюшко что-то скрывает.

– Анжей, вы же с ним учились вместе. Дружили, наверное?

– Дружили. Только когда это было? Ты с паном советником так само дружишь, а мне мувил, цо он тэж правду скрывает.

– А про русского генерала Шатенфельда тоже ничего не узнал?

– Ниц! Чуть не схватили, как шпиона, только начал вопросы задавать.

– Анжей, я побуду денька два-три и, по всему, буду назад собираться. Столько верст отмахал, а все впустую. Обидно.

– Впустую, Станислав, в нашем деле не бывает. Завсегда потом какая-никакая зацепка вспомнится. А я вшистко едно искать буду. Как цо узнаю, то сразу напишу. А может, хоть на неделю останешься?

– Не могу, Анжей. Предчувствие плохое. Что-то дурное должно случиться.

В комнату вошел Захар. Стас вопросительно взглянул на вахмистра, но тот в ответ лишь отрицательно покачал головой. Раз Захар проявил такую охоту и прыть в желании помочь, Стас решил использовать его, чтобы добыть нужные сведения. Из недавнего разговора с князем Гагариным стало очевидно: что-то произошло во время атаки на предместье Варшавы. Но Гагарин или утаил всю правду, или сам ее толком не знал, поскольку лично в бою не участвовал. Вот и поручил Стас Захару среди служивых потереться, в кабаках их попоить. Может, и получится что выведать. Сам он внял совету князя и решил не ехать с расспросами в штаб. И так врагов без меры, к чему еще новых добавлять.

Два дня Захар возвращался ни с чем, на третий заявился совсем поздно, уже под утро. От вахмистра сильно разило водкой, однако он крепко стоял на ногах и был в ясном уме.

– Ваше благородие! Манёк вызнал.

– Говори, Захар!

– Повстречал я одного солдатика днесь. Землячком оказался, потому и погуторили мы с ним по душам. Он тогда в атаку на город хаживал. Ранили его в ногу, вот он в Варшаве и остался, долго в госпитале провалялся. Наша армия из города уходит. Пруссаки вступают. Им Варшава отошла.

– Ближе к делу, Захар.

– Штурм скорым был. За один день супостатов опрокинули. Объявили приказ по армии от самого главнокомандующего никого без нужды не трогать. Да только не вышло. С остервенением поляки бились. В обчем, хлынула кровушка рекою. Кто-то в пылу битвы клич кинул: «Отомстим за братьев наших, солдат русских, безвинно убиенных». Это про тех, кого еще в начале восстания поляки в Варшаве казнили. Тут и вовсе резня началась. Их бабы и детвора поначалу в нашего брата из всех окон ружьями палили. А как поняли, что перевес на нашей стороне, давай базланить во все горла и кинулись к мостам тикать в Варшаву. Тока где там? Армия давай их всугонь картечью валить. Многих перебили. Остальных по дворам изловили, порубали насмерть.

– А про Шатенфельда он знает что?

– Нет, Станислав. Откудова простому солдату штабного генерала знать?

– Что еще?

– Из тех повстанцев, что не успели через реку в город сбежать, пока мосты не подожгли, в живых никого не осталось.

– И пленных?

– И пленных.

– А не мог твой земляк напутать чего?

– Мог, Станислав. Он, как про тот бой мне рассказывал, весь трясцой изошелся. Так колотило бедолагу, что даже водка его не сразу взяла. Сказывал, что такое только здесь, в Варшаве, да в Исмаиле басурманском видал, боле нигде, а он с мое служит. Говорит, смород[37] от стерва да вспоротых животов до сих пор в носу стоит. Сказывал, что в бою прямо при нем один дюжий польский монах сгреб в охапку его командира и зубами вырвал у того часть щеки. Он того монаха свалил, палашом по самый эфес проткнув. Тот же час изрядно повстанцев с топорами кинулось на него, и пока их подняли на штыки, много русских солдат те изрубили.

– Такое случается, Захар. Тебе ли не знать?

– На войне, ваше благородие, всяко может случиться. А вот одного в этом штурме Праги я никак в толк не возьму.

– Чего же?

– После штурма Варшава сдалась на милость Александра Васильевича Суворова. Ему бы впору отмстить подлым полякам за столько крови русской, безвинно пролитой. А он их пощадил. Мало того что не дозволил нашим солдатикам город разнести, так еще всех пленных поляков, что позже захватили, по домам отпустил до деток и жинок. В Варшаве его поначалу даже избавителем нарекли. Так и высекли на табакерке с брульянтами, что в подарок ему поднесли вместе с ключами от города.

– Что ж тебе непонятно, Захар? Суворов – истинный пример настоящего солдата. Он великодушен к врагу.

– А то! – Вахмистр повысил голос, в котором сейчас сквозило плохо скрываемое негодование. – Душа его великая впустую растрачена. Земляк мой сказывал, мол, хранцузы после эту баталью «Пражской резней» нарекли. А поляки давай им вторить. Про Суворова-избавителя уже успели позабыть. Сейчас он для них в чудовище обратился. И года не прошло.

– Тебе обидно, Захар?

– Как сразу услыхал, сердце от обиды зашлось. Уже успело отойти. Остыл. Кто я такой, чтобы их судить? Раз у них самих такая память короткая, и без моей злобы их Господь накажет.

– Ладно, Захар. И на том спасибо. Иди-ка проспись до полудня и в дорогу собирайся. Завтра поутру поедем.

– Нет, ваше благородие. Я уж и Ваньку, и Прохора поднял. Сейчас самое время ехать. Подальше от этого проклятого места.

– Ты чего, Захар? Умом тронулся? Глупости говоришь.

– Кабы глупости! Видал я его, Станислав, сегодня ночью, пока по кабакам шатался. Одним глазком всего, на миг. Но обмануться никак не мог.

– Кого видал?

– Людожора нашего. По вашу душу он в Варшаву пожаловал.

– Может, померещилось со страху?

– Бесстудно говорить такое, ваше благородие! Что я, калика юродивый аль дите малое? Как ни проси, Станислав, а боле я от вас ни на шаг не отступлю. И не пойду никуда. Чего еще выведывать? И этого хватило!

Стас задумался. Оснований не доверять своему опытному помощнику у него не было. Однако его беспокоил не сам Бергман и его возможное появление в Варшаве, а то, что про поездку Стаса знал только один человек – Репнин.