Стас пребывал в глубокой задумчивости. Он вновь и вновь перечитывал бумаги, полученные от дяди, и с интересом разглядывал медальон с изображением молодой женщины. Его «сестра» София Судзиловская на самом деле оказалась дочерью польского короля Августа Понятовского. Вот так поворот! Стас еще в Петербурге выяснил, что король так и не был ни разу официально женат. О причинах он даже не догадывался. После разрыва с императрицей Екатериной у Понятовского было много фавориток, а также ходили слухи и о том, что некоторые из них родили ему детей. Вся Речь Посполитая знала и о его романе с Грабовской, и с княгиней Любомирской. Приписывали королю и связь с известной Изабеллой Чарторыйской, впоследствии вышедшей замуж за российского вельможу.

Теперь стало понятно, почему София объявилась в доме Павла Судзиловского. Неясно только, как это случилось. Стас знал, что София была приемной дочерью в семье Судзиловских. Елена тогда почти ничего не рассказала Стасу. Обмолвилась лишь, что ее отец привез Софию совсем крохой из Варшавы. Какое отношение имел Павел Судзиловский к матери Софии – Ядвиге Раевской? В бумагах про это ничего не было сказано. Вероятно, сам Павел уничтожил часть документов, чтобы не смущать Адама и Елену, оставив только то, что касалось непосредственно происхождения Софии.

Что это было? Поздняя любовь Павла или просто случайная встреча и очередное обязательство позаботиться о чужом ребенке, данное близким друзьям и соратникам? Скорее всего, об этом никто и никогда не узнает. Очевидно, самой Ядвиги Раевской уже нет в живых. Анжей сможет выяснить обстоятельства ее смерти. Это и прольет свет на то, как маленькая девочка осталась одна без матери. Стас разрывался между желанием сначала вернуться в Варшаву, когда урядник добудет чуть больше сведений, и необходимостью без промедления навестить Понятовского. Все же решил сразу ехать к королю. Этот медальон поможет ему попасть на аудиенцию. Так, по крайней мере, Стас надеялся.

Оставалось еще решить, что сказать Софии. И вообще говорить ли? Таковой была воля ее приемного отца Павла Судзиловского. У него имелись на то веские основания. Значит, сказать надо. И все же хорошо бы и у настоящего отца спросить. Каковы его намерения? Собирается ли он познакомиться с дочерью и поддерживать с ней связь или забыть, как и всех прочих незаконных отпрысков? Потом, учитывая, мягко говоря, шаткость нынешнего положения самого короля, возможно, на некоторое время стоило и воздержаться от раскрытия тайны девушке. В какое положение это может ее поставить? Есть ли опасность для Софии? Не будут ли российские власти пытаться использовать ее как один из дополнительных рычагов, чтобы оказать давление на Понятовского? Пускай король сам сначала из своих собственных проблем выпутается.

Как ни подгонял Стас Захара, в Гродно они въехали лишь поздно вечером третьего дня. Караульный долго не хотел впускать Стаса в резиденцию, сославшись на то, что князь Гагарин и король уединились на ужин и попросили их не беспокоить. Наконец, после часа ожидания князь вышел в приемный покой.

– Станислав? Вот так сюрприз!

– Добрый вечер, Ваша Светлость! Я снова к королю.

– Напрасно ты приехал, Станислав. Я ведь тебе еще в прошлый раз указал на дверь. Твоя настойчивость начинает меня нервировать.

– Однако я вижу, что король несколько смягчил свое отношение к визитерам, – возразил Стас, пропустив мимо ушей недовольный упрек князя. – Вы только что изволили с ним ужинать.

– Хорош ужин, нечего сказать! Просидели оба битый час, словно истуканы, в молчании. И кусок в горло не полез. Уходи, Станислав!

– Павел Гаврилович! Я не замедлю удалиться и сделаю это в тот же момент, когда ты передашь королю вот это. – Он протянул князю медальон с изображением Ядвиги Раевской. – Клянусь, если он и в этот раз погонит меня прочь, ты больше меня не увидишь.

Князь повертел в руках украшение, некоторое время рассматривая изображение.

– Красивая, – молвил он после паузы. – Ну что ж, Станислав, последний раз пойду тебе навстречу, однако больше не рассчитывай на благосклонность с моей стороны. Я и так уже изрядно тебе помог. Мне это может доставить неприятности. Возможно, там, где не работают соображения здравого смысла, решающее слово остается за женщиной?

Князь удалился. Вскоре послышался шум и топот ног. В приемную быстрым шагом вышел король в сопровождении недоумевающего князя Гагарина.

– Кто вы? Откуда это у вас? – Понятовский уставился на Стаса. – Пройдите ко мне в кабинет! Я желаю задать вам несколько вопросов! – продолжил он в ответ на молчание своего визитера.

Оставив растерянного Гагарина теряться в догадках о столь внезапной перемене в настроении короля, Стас проследовал за опальным монархом. Пока они шли, он успел отметить про себя слегка помятый вид короля, темные мешки у него под глазами и некоторую одутловатость прекрасного когда-то лица, все еще сохранившего свои великолепные черты, много лет назад пленившие юную немецкую княжну, впоследствии ставшую одной из самых величественных правительниц необъятной Российской империи. Стас также обратил внимание на сходство в чертах лица Понятовского и Софии. Сомнений в том, что бывший польский король – отец девушки, не осталось.

– Итак! – Король повернулся к Стасу. – Откуда у вас этот медальон?

– От приемного отца вашей дочери. Он умер, оставив письма и украшение.

– Где она?

– В Петербурге.

– Она знает обо мне?

– Нет. Ее отец велел открыть ей все при наступлении шестнадцати лет, что случится через полгода.

– И что вы намерены делать?

– Не знаю. Я здесь, чтобы спросить вашего совета.

– Вот как? Письма! – Понятовский протянул руку.

Стас отдал ему документы. Король принялся бегло читать, однако вскоре глаза его затуманились.

– Простите, здесь темно, а я близорук, – попытался оправдать он свою минутную слабость. – Впрочем, не сейчас. Я хочу побыть один со своими воспоминаниями. Оставьте меня. Попросите князя Гагарина проводить вас ко мне завтра к восьми часам утра. Я буду ждать вас в оранжерее. Там и продолжим.

– До завтра, Ваше Величество!

Стас поклонился и направился к двери.

– Постойте! Я не знаю вашего имени.

– Станислав Булат. К вашим услугам.

– Забавно, что вас зовут Станислав. Поляк?

– Да, Ваше Величество, – уверенно ответил Стас.

Шляхтич не лукавил, так как уже решил, что абсолютно искренне может считать себя и поляком, и литвином, и русским, поскольку близко к сердцу принимал все радости и все горе, выпавшие на долю этих народов.