– Ну как, Иван, не устал еще путешествовать? – Стас обратился к Щеглову, с интересом разглядывавшему польские пейзажи, пока их карета приближалась к Варшаве.

– Не устал, Станислав. Мне в диковинку. Первый раз так далеко меня нечистая занесла. По-другому здесь люди живут. Богаче, чем у нас в России, но я бы не смог так.

– Это почему?

– Уж больно много порядку. Всего и не запомнишь. Оплошать легко. Я уж и плюнуть под ноги опасаюсь. Вон и Захар, как свою махру скурит, цыгарки на землю не кидает, все больше в сапог. У нас попроще. Только спину умей пониже согнуть.

– Это хорошо, Иван, что тебе ездить не приелось. Как в Петербург воротимся, на другой край света тебя советник отошлет. Уже одного, без меня, думаю. Так что привыкай и опыта набирайся. Больше Захара слушай.

– Это куда еще?

– В Персию поедешь.

Стас только сейчас в подробностях пересказал Щеглову свой разговор с князем Гагариным, понимая, что сам не может разорваться на две части. Особенно тяжело ему будет снова по возвращении в Петербург разлучиться с Ольгой. Имя князя Стас утаил, сказав, что выведал все у офицеров с оказией.

– Раз надо, поеду, – без энтузиазма отозвался Иван. – Сыщу этого Головина, чего бы ни стоило.

– Варшава! – раздался зычный бас Захара.

Стас непроизвольно выглянул в окно. Вскоре замелькали невысокие деревянные дома, сменявшиеся каменными по мере того, как они подъезжали ближе к центру. Повсюду на глаза попадались русские солдаты, хотя и местных жителей также хватало. Стас плохо знал город, потому Захар часто останавливался, спрашивая нужный адрес. Конторка Анжея находилась в соседнем с ратушей двухэтажном здании. По крайней мере, так было до войны. Найдет ли он старого товарища и вообще жив ли тот, Стас не знал. Ответ на его письма, отправленные два месяца назад, так и не пришел до отъезда из Петербурга. Потому Стас испытывал волнение и легкую тревогу, заходя в помещение, где должны были располагаться судебные урядники Варшавского воеводства. Он с некоторым сомнением постучал в первую же дверь и, не дождавшись ответа, вошел. Спиной к нему расселся массивный здоровяк, скрупулезно выводивший неподатливым гусиным пером неровные строки на листе бумаги.

– Poczekaj chwilę![34] – сказал громила, не удосуживаясь обернуться, подняв вверх руку с толстыми пальцами. При этом с пера капля чернил упала прямо на документ, и он в сердцах выругался: – Курва!

Стас расплылся в улыбке. Не узнать этот бритый наголо затылок, эти массивные бульдожьи щеки, из-за которых выглядывали пушистые кончики разлапистых и давно не стриженных усов, и этот с хрипотцой голос было невозможно.

– День добры, пане Анжей!

– Станислав! Матка боска![35] Станислав!

Анжей рывком встал из-за стола, при этом опрокинув чернильницу, так что весь исписанный им лист залило темной жижей, и кинулся навстречу Стасу.

– Здравствуй, Анжей!

– Станислав! Холера ясна! Живой! В Варшаве!

Анжей заключил друга в крепкие медвежьи объятия и начал с силой трясти его на радостях.

– В Варшаве! В Варшаве! – успокоил Анжея Стас. – По твою душу.

– Знаю, цо по мою. Я твое письмо получил. Как ты? Как пан советник? Курва! Чего это я? Гость до меня приехал, а я его с порога вопросами пытаю. Вшистко![36] Конец работе на сегодня! – Он со смехом посмотрел на разлитые чернила. – Тераз идем в шинок! Матка боска! Какая встреча! Поснедаем с дороги, а после и про дело поговорим.

Стас с улыбкой наблюдал, как прожорливый урядник проглотил половину заказанной им на всех еды, пока он сам и его спутники успели только едва к ней притронуться. И Захар, и Щеглов, не говоря уже о Прошке, с опаской поглядывали на огромного шумного Анжея, размахивавшего руками и в два глотка опустошившего чашу с пивом. Они осматривались, попав в незнакомую для себя обстановку польской столицы. Ненасытный урядник еще и еще заказывал еды и выпивки. За эти годы Анжей сильно постарел и обрюзг. Не дожидаясь вопросов Стаса, он сам в ярких красках описал свои злоключения в Варшаве по возвращении из Минска. Сразу после начала польского восстания сторонники Костюшко посадили его в тюрьму, где он и просидел вплоть до занятия города русской армией.

– Курва! Никак не возьму в толк такую жизнь! – жаловался он. – Русские говорят, цо я поляк, и садят меня в тюрьму. Поляки говорят, цо я русский, и тэж садят меня в тюрьму. Цо остается робить – не вем!

В который раз выйдя на свободу, Анжей вернулся к своей работе урядника и продолжил ловить преступников, исходя из собственного понимания, что в этой жизни правильно, а что – нет. Сидели до поздней ночи. Стас намеренно не говорил о деле, желая обсудить все с другом с глазу на глаз. Потому он позволил Анжею вести их встречу по его собственному усмотрению, что и закончилось вполне предсказуемо. Если Щеглов, а после него сразу и Прошка быстро захмелели и заснули прямо за столом, то крепкий, как оказалось, на выпивку Захар не отставал от поляка.

– Я тебя поважаю, пан Захар! – удивленно мямлил еле державшийся на ногах Анжей. – А ты меня поважаешь?

– Поважаю, пан Анжей! – поддакивал тому Захар, поднимая уже который по счету бокал.

В итоге, с трудом отыскав квартиру Анжея, Стас при помощи полуживого Захара кое-как втянул всю остальную компанию внутрь и оставил прямо на полу. Захар же вернулся на улицу, твердо возразив, что побудет при лошадях, да и протрезвеет скорее.