На следующее утро Стас повторил попытку поговорить с королем. Однако в этот раз и сам Гагарин не пустил его на порог резиденции.

– Прости, Станислав! У тебя свои приказы, а у меня свои. Не проси. Он тебе вчера вечером все, что пожелал, сказал. Поезжай куда там тебе дальше надобно, а про Понятовского забудь.

– Понимаю, Павел Гаврилович, – огорченно протянул Стас. – Буду в другом месте искать.

– В чем другом с радостью пособлю, уж не знаю, что ты там ищешь. А сейчас, Станислав, не обессудь.

– Скажи, Павел Гаврилович, – вдруг пришла мысль Станиславу, – ты ведь до Гродно при штабе служил в Варшаве?

– При штабе у Александра Васильевича Суворова.

– Значит, должен всех штабных знать?

– Тебе который нужен?

– Генерал Шатенфельд.

– Жерара знаю, как не знать. Правда, не видал его года два. Он после капитуляции Варшавы как в воду канул.

– Какого Жерара?

– Да Герхарда твоего. Шатенфельда. Он всем плешь проел, что происходит из знатного древнего рода. Мол, от самого Жерара I Лотарингского родство тянется. После род его онемечился и Матфридингами стал называться.

– Как ты говоришь?

– Матфридинги. Род известный, да только наш Жерар вряд ли к нему касательство имеет.

– Почему?

– Уж больно кичится своим родством, а доказать не может.

– Что скажешь про него, Ваша Светлость?

– Немец как немец. Мне в бой с ним ходить не доводилось.

– А что-то особенное было в нем?

– Не было ничего. Всего в меру. Правда, в день, когда Прагу штурмовали, досталось ему.

– А что тогда случилось?

– Не знаю, Станислав, стоит ли рассказывать. История престранная, если не сказать темная. Да и забыли уж все про то. Чего прошлое ворошить? Скажи, зачем Жерара ищешь, а я уж решу, говорить аль нет. Мы, военные, к вашей конторе любви особой не испытываем. Я тебе расскажу, а вы завтра ни за что ни про что человека без вины в казематы запрете. На моей совести будет. Мне этого не надо, у меня вся жизнь впереди. Карьера. А на войне всяко случается. Сам должен знать.

– Здесь будь спокоен, Ваша Светлость. Убили Шатенфельда. Труп его в Петербурге на Рождество нашли. Я дознание веду. Дознание тайное, да при том случайно несколько офицеров гвардии оказалось. Видели они генерала убитым. Как бы их Михайло Иванович карами небесными ни стращал, все равно проговорятся. Но тебе я, сам понимаешь, по секрету все это говорю. Уж лучше пускай армейские не от тебя, Павел Гаврилович, а от кого другого прослышат.

– Здесь и ты будь спокоен, Станислав. Не дурак, хоть и молод!

– Так что за история, Ваша Светлость?

– Ладно, скажу, что знаю. Полтора года назад осенью наше войско к правому берегу Вислы подошло. Стали мы прямо напротив прекрасно укрепленного предместья Варшавы – Праги. У нас и пушек не было, и войска меньше числом, чем у повстанцев. С другой стороны австрияки их своей армией подперли. А взяли мы Прагу всего за день. Я лично при Александре Васильевиче Суворове в тот день находился. Сам его приказ войску писал, все до последнего слова помню: «В дома не забегать; неприятеля, просящего пощады, щадить; безоружных не убивать; с бабами не воевать; малолетков не трогать. Кого из нас убьют – Царство Небесное; живым – Слава! Слава! Слава!» Суворов, чтобы армия через реку на Варшаву не пошла, велел мосты сжечь и заслоны поставил. Варшаву от резни уберег, за то ему слава! И войну за один день прекратил.

– Павел Гаврилович, а что Шатенфельд?

– Жерар был в самой гуще. Вернулся с двумя адъютантами весь в крови испачкан. Глаза черные, сам не свой, руки дрожат. Я у адъютантов пытался выяснить, что случилось. Сам понимаешь, куда в ответ послан был. Ночью один из адъютантов умом тронулся, его домой отправили. Второй пропал вместе с генералом. Слыхал я, что в Персию рапорт написал. А генерала, сам говоришь, убили. Вот и вся история.

– А как адъютантов звали?

– Головин Кирилл Петрович. Этот на персидском фронте. Второй – Рязанцев Степан Александрович. От него уже ничего не добьешься.

– Спасибо, Павел Гаврилович! Немного ты мне помог. В штаб поеду, может, еще чего вызнаю.

– А вот это, Станислав, делать не стоит. Историю эту мало кто знает. А если и знает, то гляди, как бы лихом не обернулось. Армия свои секреты умеет хранить. Как бы тебя в Варшаве в кабаке в пьяной драке не прибили случайно после твоих расспросов. Охочие найдутся. Не улеглась еще память, как на пороховой бочке там живут. И я тебе не помогу, и никто не поможет. Люблю я тебя, Станислав, а честь мундира для меня дороже.