– Станислав! Ты дурак али как? – Репнин в который раз задавал один и тот же вопрос, слушая рассказ Стаса про бал у Жеребцовой. И если поначалу он чуть ли не кричал в негодовании, то сейчас в интонации советника чувствовалась полнейшая безысходность. – Да ты хоть понимаешь, братец, на кого ты попер? Это ж Зубовы! Да они самого Потёмкина сожрали и не поперхнулись! А тут ты, блоха польская! Раздавят и не заметят! Тебя кто за язык тянул?

– Да кто ж мог знать, что все так обернется?

– Я должен был знать! И ты должен был знать! Уже не дети! Это вот он, – Репнин кивнул на притихшего Щеглова, – мог еще не знать. А ну, покажи, что ты Станиславу про Зубовых собрал.

Щеглов передал советнику стопку исписанных листов. Репнин принялся бегло просматривать страницы текста.

– Родился… служил… награды, – время от времени слышалось его бормотание. – Все не про то! – Советник оторвался от чтения. – Надо было самому сначала прочесть. Ты, Ванька, хоть понял, куда наш шляхтич ходил? Не на прогулку и не в кабак. Он в такое змеиное логово голову сунул, что тебе и не снилось. А ты ему фитюльку подпихнул, как будто он на базар за ордынкой[27] собрался. Тут же ничего стоящего нет.

– Так ведь… все, что знал.

– Станислав! Тебе следует схорониться на время. Покамест в крепости поживешь. В город без особой нужды не суйся, один, по крайней мере. А лучше пока вообще не суйся. Будет искать тебя Валериан Зубов. Он не успокоится, пока ты у него в ногах не станешь ползать и прощение за свою дерзость вымаливать. А с твоим гонором этого он вряд ли дождется. Потому кровь тебе пустит. В крепость они побоятся. Сюда вход рупь стоит, а за выход иной раз и головой приходится платить. Ничего. Газеты будешь у своего нового дружка брать, комнату у коменданта подыщем. Ты жилье себе в Петербурге на какое имя записал?

– На Волкова.

– Это хорошо! Пускай ноги посбивают, попробуют найти шляхтича Булата. Долго искать придется. Авось и пронесет. Ты уж прости, Станислав, но от Зубовых я тебе не защита. Ты хоть знаешь, почему Валериан так на поляков взъелся? Это он в Польше, когда мятеж твоего дружка Костюшки усмирял вместе с Суворовым, ногу потерял. Солдат он добрый, талантов немалых, да только обозлился. Он ведь покраше своего братца Платона будет, и… – Репнин посмотрел на Щеглова. – Выдь-ка, Ванька, прогуляйся… Хотя, черт с тобой, слушай. Надо и тебя кое-чему учить! Так вот, было время, когда в койке матушки императрицы, прости господи, – советник трижды перекрестился, а за ним и Щеглов, – Валериан мог Платона заменить. Уж какие взоры на него императрица кидала! Да вот только Платоша не дурак! Отправил младшего братца в Польшу на войну. Там ему ядром ногу и снесло. Чудом жив остался. Какой он после того фаворит? Ну денег ему дала императрица, дом подарила, но не более. Лютая вражда у них после этого с Платоном. Только это тебя и может спасти. Но гарантии нет. Когда семья в опасности, все ссоры забываются. Пока же они грызутся всё меж собой. Уж сколько они добра из казны утащили, учету не поддается. И каждый себе тянет, делиться не умеют. Их ведь четверо братьев Зубовых-то. Один другого стоит.

– А Ольга? – спросил Стас.

– О-о-ольга! – протянул советник. – Нет, эта так бесстыже не тянет. Сейчас, по крайней мере. Ей императрица и так все, что та ни спросит, дает. Раньше – не знаю. Да и Платон, говорят, ее любит и доверяет. И кое-что особо ценное ей отвозит на сохранение. А ты что это вдруг про нее спросил?

– Так, для общей картины.

– Ты когда Валериану про раздел польских земель упомянул, тут его и задело. Это ведь Платон Зубов у истоков последнего раздела стоял. Он с немцами да австрияками лично на карте пером новые границы выводил. Про это и Ванька в своих бумагах упомянул. Платон Зубов на этом сильно руки погрел. Больше всех себе земель конфискованных захапал, а Валериану – шиш! Вот тот и закусил удила в который раз. Тебе, Станислав, до весны бы перетерпеть, а там откроется Персидский фронт. Поговаривают, будто Зубов-младший туда армией командовать поедет. Ну да ладно. Что причитать, как баба. Может, и пронесет. Может, и не вспомнит Зубов про тебя поутру. Давай-ка еще раз свои соображения по Шатенфельду изложи.

– Вот что я думаю, Михайло Иванович. Говорили, что генерал Шатенфельд уехал с неким Загорским на охоту. После той охоты в доме Ольги они не появлялись. Следует сыскать этого Загорского. Пускай Иван пошерстит. Не последняя фигура в городе, раз к Ольге вхож был. К Шатенфельду домой надо еще раз наведаться и про этого Загорского и их дружбу все разузнать. Пока выводы рано делать. Может, и не при делах этот Загорский, но найти его стоит. Еще я кой-чего не разберу. Зубов про Шатенфельда с таким презрением говорил… Генеральшей обозвал. А гвардейцев это лишь позабавило.

– Зубовым никто не указ. Они любого генерала завтра в капитаны в два счета разжалуют. Вот и терпит немец, – предположил Репнин. – И тебе надо терпеть научиться. Гонор свой шляхетский дома оставь.

Стас ничего не сказал советнику про просьбу Костюшко, изложенную в тайном письме. Пока не было необходимости. Как Загорского отыщут, тогда и понятно будет, открыться или нет.

– Я только не пойму, Станислав, как ты вообще ноги унес оттуда?

– Так отвлекся Зубов. Я и не стал дожидаться – сразу и ушел.

– Как сама Жеребцова тебя приняла?

– Была приветлива, но много времени мне не уделила. Платон ведь неожиданно объявился.

– Ну да, ну да.

– А что с Софией будет?

– Тут не переживай. В Смольном она как за каменной стеной. Туда и я, чтобы попасть в неурочный час, должен чуть не у государыни разрешения спрашивать.

– Вот еще что, Михайло Иванович. Был там один гость интересный. Может, со слов моих узнаешь, кто он.

Стас описал Репнину неизвестного доброжелателя, разговаривавшего с ним у выхода после бала. Репнин, недолго думая, ответил, что такого не встречал никогда. Да и невелик с него спрос, он ведь и сам в Петербурге всего год. А по ассамблеям и машкерадам не ездок, больше в конторе в крепости сидит. Немного поразмыслив, все же добавил:

– Был, правда, в Петербурге один обер-полицмейстер. Сильно смахивал на того, что ты описал. Только не задалась его карьера. Куда-то его в провинцию отослали. Хотя до этого он в Москве…

– Нет, Михайло Иванович! – перебил Репнина Стас. – Точно не полицейский. Тот прямо такой… ну сибарит, что ли.

– Станислав, ты вот что сейчас ляпнул? Есть у тебя способность одним словом человеку в душу нагадить. Ты меня только что хуже басурманина оскорбил! А я еще диву даюсь, – Репнин всплеснул руками, – и как так случилось, что Зубовы на него осерчали?

– Ты о чем, Михайло Иванович? – смутился Стас.

– О том! По-твоему выходит, что в полиции одни олухи и недотепы служат? Значит, и я шут гороховый, раз к сыску причастен? Ну, тогда и на себя самого под другим углом посмотри!

– Прости, Михайло Иванович! Не подумал я.

– Ладно, братцы! Устал я от вас! Поеду к семье. Через две недели увидимся, – закончил разговор Репнин, прощаясь и отпуская обоих.

Стас и Щеглов вышли на улицу подышать морозным воздухом.

– Я, пожалуй, тоже пойду, Станислав, – промямлил Щеглов несколько виноватым голосом.

– Иди, Иван. Да, забыл я еще кое-что советнику сказать, да завтра в рапорте изложу. Надо, чтобы ты мне за эти две недели, пока Михайло Иванович отдыхать будет, еще про нескольких человек все разузнал. Они тоже у Ольги появлялись.

– Кто такие?

– Белевич, фон Краузе и Шуйский. Запомнишь?

Стас был рад, что свет от фонаря не падал ему на лицо и Щеглов не мог заметить, как он вдруг покраснел. Шляхтич заставлял себя думать, будто имена этих троих пригодятся в дознании, но сам ясно осознавал: он непременно хотел знать, что это были за люди, которым Ольга, со слов таинственного незнакомца, оказывала излишнюю благосклонность.