– Мама? – прошептал рядом мальчик.

– Мам… прости меня… – продолжил он, обращаясь к аномалии в конце коридора.

Женщина в белом платье смотрела на него со слезами на глазах, с нежностью, будто мысленно его обнимала.

– Это… твоя мама? – осторожно спросил я.

Мальчик кивнул. У меня перехватило дыхание: я видел перед собой не его мать, а свою бывшую девушку.

Страх сдавил мне грудь. Для него эта аномалия была мамой, а для меня – любимой. Я вспомнил другую аномалию – обманчивый звонок по телефону.

Этот подземный коридор играет с нашим разумом. Он цепляется за самые слабые места в сердце, вытаскивает наружу вину, заставляет снова и снова ее переживать, выжимая раскаяние. Это похоже на какую-то программу по переосмыслению своих поступков, тренинг по саморефлексии.

Я поднял взгляд на табличку «↑ Выход 8». Под ней стояла она, в белом платье, и, не отрываясь, глядела на нас.

– Что будешь делать?

Издалека было видно, как ее губы зашевелились, при этом голос прозвучал прямо у моего уха, как по телефону. Сегодня утром во время звонка она тоже спрашивала, что будет с нашим ребенком, что я решу? Я все время думал об этом, бродя по этим коридорам. Теперь тот же вопрос звучал снова, но уже от аномалии.

– Мама!

Мальчик вдруг сорвался с места и побежал к ней. Я в панике схватил его за руку.

– Нельзя туда!

Я резко обнял его, прижал худенькое тело к себе. Под пальцами билось его маленькое сердце. Если он сейчас подойдет к этой аномалии… что с ним случится?

Неужели он станет таким же бездушным роботом, как тот мужик, и будет вечно блуждать по коридорам?

– Мама! Мама!

Мальчик бился у меня в руках, рвался к ней.

– Нельзя! Это не твоя мама!

Я резко повернул его лицо к себе. Он распахнул глаза и посмотрел так, будто я сказал что-то чудовищное.

– Это не мама. Мне она кажется совсем другим человеком.

Я говорил жестко, стараясь убедить его.

– Что будешь делать?

Голос снова прозвучал у самого уха. Может быть, ребенок тоже слышит голос? Мальчик дергался, вырывался, пытался прорваться к «маме».

– Мамочка, прости! Прости меня!

Он кричал, как безумный, заливался слезами. Это был уже не тот спокойный мальчик. «Прости, прости, прости!» – он выкрикивал это снова и снова, пока у него из носа не хлынула кровь. Глаза вдруг закатились, он обмяк и потерял сознание.

Я держал его обмякшее тело на руках. Аномалия в образе моей любимой смотрела на него. В глазах ее не читалось никаких эмоций, они были пусты. Она перевела взгляд на меня. Медленно положила ладонь себе на живот.

– Что будешь делать?

Слова как будто зазвучали у меня в голове, и вместе с ними я услышал еле слышное биение маленького сердца в ее животе. Оно сливалось со стуком сердца мальчика на моих руках.

– Хватит! Прекрати… – я задыхался, кашель опять душил меня. Держа на руках безвольного ребенка, я, шатаясь, побрел обратно.

На секунду я оглянулся. Аномалия с лицом моей девушки беззвучно пошевелила губами, и у самого уха я услышал ее шепот: «Я буду ждать».

Я сидел под табличкой «Выход 4». Мальчик спал, положив голову мне на колени. Я смотрел на него и думал.

Откуда он здесь взялся? Почему оказался в этих коридорах? Я вспоминал его отчаянные крики «Прости меня!». Если это место – программа для раскаяния, получается, у него есть грех перед матерью?

Пока я об этом думал, он закашлялся и слегка приоткрыл глаза.

– Ты как, в порядке?

Он выглядел растерянным, не понимающим, что произошло. Некоторое время он просто лежал, уставившись в потолок, потом медленно сел осматриваясь.

– Слава богу… – сказал я.

Мальчик молча сидел рядом, прислонившись к стене и опустив голову.

– Вы разминулись с мамой, и ты потерялся, да? – спросил я.

Он не ответил. Только коснулся носа: под ним осталась полоска запекшейся крови. Я вытер ее рукавом. Тогда он едва слышно пробормотал:

– Я… нарочно…

– Что?

– Нарочно потерялся.

– Зачем?

– Хотел, чтобы мама меня нашла.

Наверное, это и был его единственный «грех». И именно из-за него ему явилась аномалия-«мама».

Он смотрел на меня настороженно, как испуганный котенок. Думал, я буду ругать.

Я улыбнулся в ответ:

– Знаешь… я тоже так делал. Тоже специально терялся, чтобы мама меня искала.

Я сказал это легко, словно делился секретом. Мальчик чуть улыбнулся, оттаял.

– Мама у тебя строгая? – спросил я.

– Когда злится, то я ее боюсь.

– А папа?

– Никогда не видел.

– Понимаю… у меня тоже так было.

Когда я родился, отца уже не было. Ушел ли он из дому или умер – мать никогда об этом не говорила.

– А какой он был, мой папа? – как-то я спросил ее, когда был примерно в том же возрасте, что и мальчик.

Мать долго молчала, а потом тихо процедила сквозь зубы, будто капля воды сорвалась и упала из-под крана:

– Уже не помню.

Тогда я подумал: если не помнишь человека – это то же самое, как если бы он не существовал. С тех пор меня перестало беспокоить, что мы живем только вдвоем с матерью.

Но когда я начал встречаться с девушкой, жить вместе и задумался о семье, стала накатывать тревога: если я не знал отца, смогу ли я сам стать отцом?

Я посмотрел на мальчика, который сидел рядом виновато потупившись. Когда-то я сам также специально терялся, чтобы привлечь внимание матери. Мама всегда, сбиваясь с ног, искала меня и иногда находила в полицейском участке, где я ждал под присмотром, и каждый раз, плача, обнимала меня при встрече. Глядя на ее лицо в такие моменты, я словно убеждался, что она меня любит. Это было ужасно эгоистично с моей стороны: требовать таких подтверждений любви. Но она на меня не злилась. Первое воспоминание о моем собственном «грехе» – это заплаканное лицо матери, когда она нашла меня, потерявшегося.

– Нам надо скорее вернуть тебя маме, – сказал я, стараясь приободрить мальчика, и потрепал его по голове. От его влажной, вспотевшей макушки шел легкий запах свежей, молодой травы. Я оперся ладонями о пол и поднялся. Ну что ж, пошли.

Мы вместе свернули за очередной угол. Перед нами тянулся длинный белый подземный коридор, а под потолком желтым светом горела табличка «↑ Выход 8».

– Стоматолог… Эшер… Нотариус… Клиника косметологии… Высокооплачиваемая работа… Правила поведения в метро…

Проверив плакаты, я перевел взгляд на мужика, который шел вдоль левой стены, и внимательно проследил за ним – нет ли аномалии.

– Мужик… без аномалий, – пробормотал я ему вслед и снова посмотрел вперед.

– А где же?..

Мое растерянное бормотание отозвалось эхом в пустом коридоре. Рядом со мной больше не было мальчика.

– Куда же ты подевался?..

Я стал лихорадочно осматриваться, искать и свернул в конце коридора. Но и там, за углом, никого не было – стояли аккуратные ряды шкафчиков. Неужели он ушел вперед? Но мы ведь еще не закончили проверять аномалии… Я вздохнул, и в этот момент шторка кабинки для фото на документы слегка дрогнула. Я бесшумно подошел и решительно отдернул ее.

– Прятки, – сказал мальчик, сидевший внутри на стуле, и посмотрел на меня с озорным блеском в глазах.

– Ну и напугал же ты меня, – я облегченно выдохнул невольно улыбнувшись. Может быть, он начинает ко мне привыкать?

И тут совсем рядом раздалось сиплое дыхание. Я в ужасе обернулся на звук и увидел: между фотобудкой и шкафчиками, где навалены одеяла, что-то шевелится, и контуры под тканью напоминают человеческую фигуру.

Я осторожно подошел. Одеяла дрогнули, внут-ри кто-то закашлялся. Дыхание вырывалось с тяжелым свистом, с хрипами, как будто дыхательные пути сузились и воздух не проходил в легкие. Я сам будто заразился: в горле запершило, у меня тоже начался кашель. И как будто в насмешку из-под одеял донесся новый приступ кашля.

– Эй, с вами все в порядке? – спросил я с трудом.

Из-под тряпья раздался глухой ответ:

– Тот… вирус…

– Вирус?

– За-заразился… и… те-перь…

Кашель обрывал каждое слово. Я понял, о чем речь. Сам когда-то тоже заболел новым вирусом, который в то время активно распространялся. Тогда я слег с высокой температурой, а из-за того, что у меня с детства были слабые легкие, страдал от мучительного кашля. Даже после выздоровления он не прошел, и вот уже несколько лет у меня сохранялись симптомы астмы.

– Как думаешь? Я – аномалия? Или нет?

Я инстинктивно всмотрелся в кучу тряпья. Передо мной лежал старик с землисто-серым лицом и спутанными, свалявшимися волосами. Сквозь грязные пряди на меня смотрели белесые глаза с бельмом.

– Я появился здесь только что… или был с самого начала?

От этих слов я вдруг задумался: может, этот бездомный вовсе не аномалия? Может, он всегда был здесь, а я просто не замечал его?

– Скажите… что это за место? Как отсюда выбраться? – спросил я у старика, похожего на постоянного обитателя подземных переходов.

– Остается только продолжать доказывать невозможное…

Я опешил от такого ответа.

– То, что нельзя доказать, страшнее всего. Есть ли аномалия… или ее нет… существует ли выход восемь… или нет…

И ведь правда, когда аномалии нет, становится еще страшнее. Теряешь уверенность в собственных ощущениях, и тогда все вокруг начинает казаться странным.

– Зачем ты сюда пришел? – внезапно спросил старик.

– Я… не знаю… – мой охрипший голос сорвался.

– Нет. Ты знаешь, – сказал он.

Тощие руки потянулись ко мне, сжимая бумажный стаканчик из сетевой кофейни.

– Это… твой грех…

Я осторожно заглянул внутрь. Там шевелилось что-то красное. Из стаканчика доносился едва слышный детский плач. Старик резко дернул меня за руку, подтягивая к себе, и поднес стакан прямо к лицу. Внутри я увидел окровавленные крошечные пальчики и ногти, тоненькие волоски – и все это медленно вращалось, будто в барабане стиральной машины. Кровь отхлынула от лица, я сильно побледнел: это напоминало расчлененные части младенца.

– Аномалии… это грехи, которые коридор показывает тебе, – сказал старик, захлебываясь кашлем. И, как будто вторя его словам, раздались крики младенца из бумажного стаканчика.

У меня подкосились ноги. Кашляя, я отшатнулся и краем глаза увидел свое отражение в зеркале, прикрепленном к фотобудке. Я не поверил глазам: на меня смотрел тот самый старик, задыхающийся от кашля.

– А? Нет!

Я в панике схватил смартфон и ударил им по зеркалу. Его поверхность треснула и раскололась на две части: в одной отразился я, в другой – бездомный.

Старик из разбитого зеркала заговорил со мной:

– Ты убил младенца…

– Неправда!

– Ты его бросил…

– Но мой отец тоже меня бросил!

Я услышал крик ребенка, и с воплем наружу вырвалась правда, спрятанная на дне души. Я снова и снова колотил по зеркалу, и по поверхности расходилась паутина трещин. Мелькали и множились отражения – мое и старика.

– Ты не сможешь измениться… ты никогда отсюда не выйдешь…

Старик смотрел на меня мутными глазами и продолжал:

– Я… твое будущее.

Меня затрясло, подкатила тошнота. Кулаком, разбитым в кровь, я снова и снова колотил по стеклу. И вдруг чья-то рука схватила мою. Задержав дыхание, я повернул голову – мальчик смотрел прямо на меня. Его прямой, ясный взгляд привел меня в чувство.

Осколки разбитого зеркала лежали у ног, в них отражалось мое бледное лицо. Я с опасением посмотрел на кучу одеял. Там уже не было старика – только грязный картон и бумажные стаканчики.

Мальчик потянул меня за руку, и мы пошли назад по коридору. Перед входом в безопасную зону я услышал, как за спиной где-то вдалеке раздался кашель.

Перед указателем «Выход 5» мальчик тихо погладил меня по спине, заметив, как сильно я дрожу. Тыльная сторона ладони, порезанная осколком стекла, пульсировала болью.

– Все хорошо… все в порядке…

Его шепот звучал как заклинание. Я вспомнил, как мама тоже гладила меня по спине и повторяла: «Все хорошо, все хорошо», когда я плакал.

– Прости… я…

Постепенно дрожь прекратилась. Тепло его ладони привело меня в чувство и успокоило.

Мальчик взял меня за окровавленную руку и повел за угол.

И снова перед нами был тот же белый длинный коридор.

– Выход восемь…

Я привычно указал на желтую светящуюся табличку «↑ Выход 8» под потолком, и тут сбоку раздался голос мальчика:

– Наоборот.

– Наоборот?

Я вгляделся в цифру и только сейчас заметил: восьмерка на табличке была перевернута.

– И правда… вверх ногами.

Казалось, что даже табличка насмехается над теми, кто сюда забрел.

Мы пошли назад, и впереди показался указатель «Выход 6».

– Осталось еще два…

Мы, не сбавляя шага, свернули за угол и вышли в привычный белый длинный подземный коридор.

– Выход восемь…

Пробормотал я, снова указывая на желтую светящуюся табличку, и мальчик кивнул:

– Хорошо.

Впервые он ищет аномалию вместе со мной. Я невольно улыбнулся, и мы вместе начали показывать пальцем на плакаты.

– Стоматолог… Эшер… Нотариус…

– Хорошо.

Мальчик кивнул и, повысив голос, показал на мужика, шедшего навстречу:

– Дяденька!

– Хорошо.

Теперь уже я отозвался.

– Клиника косметологии… Высокооплачиваемая работа… Правила поведения в метро…

Мы шагали, почти напевая вслух эти слова, как вдруг позади раздался резкий скрип.

Мы обернулись: дверь с табличкой «Только для персонала» медленно открывалась. С противным скрежетом отползла наполовину и замерла.

Та самая дверь, которую я раньше толкал и тянул, но все без толку, теперь открылась сама. Это аномалия? Или внутри и правда есть работник?

Я бесшумно подошел ближе и решительно потянул за ручку.

Внутри – тьма, хоть глаз выколи.

– Ээ… извините.

Голос повторило гулкое эхо, и стало ясно, что помещение огромное, намного больше, чем я думал. Я замер, прислушиваясь, и постепенно из темноты донесся ритмичный гул. Словно приближался поезд. Я вгляделся и увидел в черной пустоте слабое свечение окошек вагонов.

– Метро?..

Я прищурился и сумел различить в одном из окон себя.

Другой «я» ехал в поезде – в ушах наушники, в руках телефон – и смотрел куда-то через стекло. И тут – детский плач. Звонкий, надрывный, он звучал в темноте, словно зов о помощи. Вагонный «я» снял наушники и посмотрел в направлении звука. В тот же миг воздух разорвал мужской выкрик: «Да заткни его уже!» И малыш, испугавшись, начал буквально захлебываться истошным плачем.

Вагонный «я» какое-то время смотрел на это, а потом снова надел наушники, будто заткнув уши. В ту же секунду звук исчез. Исчезло все: и плач, и ругань, и стук колес. Мир стал похожим на космос – кромешная тьма и абсолютная тишина. Это, без сомнения, был прежний я. Стоял в наушниках и глядел в окно, в черноту. И в этом полном безмолвии наши взгляды встретились.

В его глазах застыла пустота: взгляд человека, который день за днем плывет по течению, ходит по кругу, отворачиваясь от всего неудобного, и живет с грузом вины.

– Все это время я притворялся, что не замечаю…

Слова сами сорвались с дрожащих губ. Мальчик настороженно посмотрел на меня.

– Наверное, поэтому здесь… меня заставляют смотреть.

Я захлопнул дверь, петли взвизгнули, и мы повернули обратно за угол.

– Если… если мы все-таки выберемся отсюда, что ты сделаешь?

Я задал вопрос мальчику, который, задрав голову, смотрел на указатель «Выход 7». До «Выхода 8» осталось совсем чуть-чуть.

– Пиццу.

– Пиццу?

– Хочу пиццу с кучей сыра.

Его желание было таким банальным, что я почувствовал разочарование. Но, может, это действительно все, чего он хочет – простых вещей.

А что я? Правда ли я хочу выбраться отсюда? Даже если выйду через выход восемь, все начнется по новой. Те же дни, та же жизнь: снова отворачиваться, снова жить с чувством вины. Хочу ли я к этому возвращаться?

– Я… уже и сам не понимаю.

Я слабо усмехнулся, словно признаваясь в собственной беспомощности. Рана на руке заныла, казалось, боль достигла сердца, и оно болезненно сжалось.

– Мне кажется… что, даже если вернусь, все равно ничего не выйдет.

Я говорил искренне, мне действительно так казалось.

Вот я выйду отсюда, вернусь к ней – к той, что ждет в больнице. Но какой выбор мне сделать? Смогу ли я быть мужем… отцом?

Кажется, что это не сработает, ничего у меня не получится.

– На, возьми.

Мальчик, до этого молча глядевший на меня, вытащил из кармана шорт ракушку. Молочно-белая, идеально закрученная спираль.

– Какая красивая.

Когда я похвалил ее, он, словно хвастаясь сокровищем, фыркнул носом.

– Оберег[11].

– Оберег?

– Тебе. Бери.

Немного помедлив в нерешительности, он все-таки протянул мне ракушку. Увидел, что мне плохо и захотел поддержать? Я понял его намерение и был глубоко растроган.

– Спасибо.

Я бережно взял ракушку, которая еще хранила тепло его тела. В этот момент я услышал, как откуда-то доносится шум прибоя. Меня охватило дежавю: звук волн, молочный блеск ракушки, взгляд мальчика… Это либо воспоминание из прошлого, либо предчувствие будущего. Или и то и другое одновременно: «будущее, которое кажется таким знакомым».

– Если я выйду отсюда… мне придется кое-что решить.

– Что решить?

– Будущее.

Я улыбнулся ему.

– Еще один остался.

Я прошептал это, словно подбадривая себя, и крепко взял мальчика за руку.

Мы свернули за угол. Белый длинный коридор. Под потолком светится желтым табличка «↑ Выход 8».

– Выход восемь…

– Хорошо.

Мальчик кивнул.

– Стоматолог… Эшер…

Я проверял плакаты. И вдруг издалека донесся шум прибоя. Аномалия? Я замер и прислушался: сквозь шум волн прорывался вой сирен. Я тут же остановился, обнял мальчика за плечи и стал вглядываться в конец коридора. Пол задрожал, гул стал нарастать, словно гром. Звуки сирен накладывались друг на друга, пока их вой не стал похож на рев чудовища, раскатывающийся по тоннелю. Это тот самый звук, что я слышал по телевизору в тот день, когда мы с ней сидели в темноте и смотрели новости после землетрясения. Сирены, безжалостно звучащие над городом, который сносило цунами.

– Плохо дело…

Я хотел было оттащить мальчика назад, но в конце коридора уже показалась серая лавина воды. Уровень воды поднялся мгновенно, и вот уже к нам летела волна-цунами, проглатывая все до самого потолка.

– Бежим отсюда!

Я закричал и рванул назад.

– Быстрее!

Резко дернул мальчика за руку – он не удержался и упал. Обернувшись, я увидел, что ребенок растянулся на полу лицом вниз. Мое сердце болезненно сжалось, когда он поднял голову и протянул ко мне руку. За его спиной выросла чудовищная серая стена из воды, обломков и мусора. Мальчик смотрел на меня, умоляя взглядом. «Помоги»? Или «Беги»? Или и то и другое сразу?

– Что будешь делать?

Ее голос прозвучал прямо у меня над ухом. Отвернешься? Опять совершишь грех?

Я не выдержал, резко развернулся и побежал к мальчику. Сделал глубокий вдох и протянул ему руку. В этот момент мое тело разом проглотило цунами. Грязная вода ворвалась в легкие, я стал задыхаться. В уши, которые закладывало от давления, врывался грохот сталкивающихся обломков.

Бурлящий водоворот подхватывал, кружил и уносил с собой одежду, мебель, книги, музыкальные инструменты, технику, посуду – все нехитрые предметы человеческого быта.

Я не мог сопротивляться этой неистовой, дикой силе. Мне ничего не оставалось, кроме как отдаться на волю стихии.

В итоге я сдался. И испытал странное чувство покоя. Впереди, кружась и все дальше удаляясь, плыла желтая табличка «↑ Выход 8».

А мальчик? С ним все будет хорошо? В ускользающем сознании промелькнула мысль «Боже, надеюсь, он выживет».

Но в тот момент, когда зрение погрузилось во тьму, ко мне пробился луч золотого света.