Мы выросли в маленьком приморском городке и в начальной школе учились в одном классе (он был единственным). Наш классный руководитель обожал музыку и обучил нас игре на разных инструментах – от классических гитары и пианино до более редкого тромбона. В средней школе – количество классов увеличилось до двух – мы вместе с другом из начальной школы организовали музыкальную группу.

Он играл на гитаре, она была бас-гитаристом и вокалисткой, а я – клавишником и барабанщиком. Родители мальчика держали рыболовный магазинчик недалеко от моря, и мы использовали их склад как студию для репетиций. Стоило распахнуть ставни, как перед нами открывалась морская гладь. Мы играли на инструментах, импровизируя под шум волн, а в перерывах садились на песок и ели онигири, приготовленные его мамой.

Даже в старших классах мы по-прежнему раз в неделю собирались в рыболовном магазине и репетировали, а иногда выступали в клубе на соседней станции. Продолжали понемногу, без особых амбиций.

После школы она поступила в художественный вуз в пригороде Токио, я – в профессиональный колледж для программистов в городе, а наш гитарист остался дома помогать родителям в магазине. Так музыкальная группа естественным образом распалась.

Я никогда не знал своего отца. Мама, работая медсестрой, растила меня одна, вкладывая все силы в воспитание, но ее забота порой душила, и я мечтал как можно скорее уехать и жить отдельно. Она же вечно спорила с родителями, которые души не чаяли в ее образцовой старшей сестре, и сама хотела уехать в Токио, чтобы стать дизайнером.

– Давайте как-нибудь еще соберемся и поиграем, – сказал гитарист, когда провожал нас. Мы стояли на паромном терминале.

Я знал, что он влюблен в нее. И знал, что этой любви не суждено сбыться. За несколько месяцев до выпуска мы начали с ней встречаться и решили, что в Токио будем жить вместе. Сказать ему правду мы так и не осмелились, и потом я очень об этом сожалел.

Студенческая жизнь в Токио – словно короткая передышка или отсрочка от реальности – пролетела незаметно. Я был нелюдимым и застенчивым – поиски подходящей работы шли плохо, приходилось скитаться по разным фирмам, вкалывая заурядным программистом. Особых талантов у меня не было, я был лишь винтиком, который легко заменить.

Однажды после сильного землетрясения поезда и машины встали, и я два часа пешком добирался до нашей квартиры. А она сидела там в темноте и молча смотрела телевизор.

– Что случилось?

– Вот… посмотри, – сказала она дрожащим голосом и показала на экран. Наш родной город смывало огромной волной. Школа, парк, любимая лавка, где продавали сладости, магазин игрушек и единственный круглосуточный супермаркет – все исчезало под водой. В мутном потоке мелькнула знакомая вывеска.

Это был рыболовный магазин. У меня в голове прозвучала мелодия нашей старой песни… В тот вечер я сидел рядом с ней в темной комнате, обнимая ее дрожащие плечи, и снова и снова смотрел, как наш город смывает цунами. К счастью, моя мама, жившая на возвышенности, и наша семья уцелели. Нам передали: «Здесь небезопасно, оставайтесь в Токио». И мы остались.

Мы ничего не смогли сделать. Чувство бессилия каждый день накапливалось, оседая на дно души. Сейчас я думаю, что даже небольшое пожертвование или несколько дней волонтерской помощи пострадавшим могли бы спасти ситуацию. Но мы не сделали ничего. Мы только наблюдали за трагедией издалека, как будто из другого мира, растерянные и ошеломленные. Сами того не осознавая, мы бросили наш город и бросили его.

Его тело так и не нашли. Иногда я представлял себе, что он жив (а вдруг?), и однажды мы встретимся. В метро он вдруг окликнет меня: «Эй, как дела? Музыку еще не бросил, играешь?» – и мы разговоримся легко и непринужденно, будто ничего не случилось.

Через год она устроилась в маленькое издательство в Токио и мы переехали в квартиру побольше. Мы продолжали жить вместе, но разговаривали все реже. Два-три раза заходил разговор о том, чтобы пожениться или расстаться, но никто из нас не представлял себя хорошим родителем и не был готов создать семью. К тому же неосознанный грех, который мы совершили, все сильнее давил на психику. Казалось, будто нам нельзя строить будущее, в котором будем счастливы только мы.

Несколько лет назад я переболел вирусом, который тогда свирепствовал, и с тех пор мучился хронической астмой; к тому же я так и не устроился на постоянную работу, перебиваясь временными подработками. Все это окончательно лишило меня уверенности в том, что я смогу стать отцом. И вот теперь внезапно она задает вопрос о ребенке, а я заблудился, блуждаю в каком-то лабиринте – на этот раз буквально.

– Наконец-то дозвонилась… ты где? – в ее голосе прозвучало облегчение. Ее можно понять: ты сообщаешь мужчине о беременности, а потом он вдруг пропадает, и ты почти полчаса не можешь с ним связаться.

– Прости, я заблудился.

Я ответил честно, не зная, поверит ли она.

– Где ты?

– Сам не знаю. Все еще под землей.

– Под землей?

– Да. Хожу кругами и не могу найти выход.

Я отвечал, краем глаза проверяя двери и вентиляционные решетки на предмет аномалий.

– Ну ты даешь, – услышал я ее легкий смешок. – Все еще сбиваешься с пути? Это называется топографическом кретинизмом.

Когда мы только переехали в Токио, я часто терял ориентиры. Станции Синдзюку и Сибуя казались мне настоящим лабиринтом, и всегда именно она выводила меня наружу.

– Но, мне кажется, я уже почти выбрался.

Я как раз проверял обратную сторону таблички «↑ Выход 8», когда ее голос вдруг оборвался. На мгновение воцарилась тишина. Затем сквозь динамик пробился легкий смех младенца. Я замер на повороте.

– …Что случилось?

– Я… не могу решить.

– А?..

– Не могу… выбрать.

У меня перехватило дыхание, я не смог ничего ответить.

– Что делать…

Сквозь ее всхлипы на том конце провода вдруг прорезался плач младенца. От одной мысли о том, через какие мучительные сомнения она сейчас проходит, сердце сжалось. И вдруг все то, что я годами носил в себе, вырвалось наружу бессвязным потоком слов.

– Сегодня утром, в метро… там был мужик, который орал на женщину с младенцем на руках.

– Угу.

– И никто не вмешался. Все уткнулись в телефоны.

– Ужас…

– И знаешь… я ведь тоже сделал вид, что ничего не вижу, и просто вышел из вагона. Разве такой человек может быть отцом?..

Пока я говорил, голос все больше срывался.

– Но мне так тяжело с тех пор… на сердце неспокойно…

В памяти всплыл день, когда мы смотрели по телевизору, как цунами накрывает наш город, и ничего не сделали. И вот сегодня я опять отвернулся, сделав вид, что меня это не касается. И так изо дня в день.

– Я хочу измениться…

Признаваясь, я в слезах опустился на пол прямо у поворота.

– Я хочу выбраться отсюда.

– Да…

Мне показалось, что она тоже заплакала, словно вторя мне.

– Найду выход и сразу приеду.

– Я буду ждать.

Она ждет меня. Может быть, мы наконец сможем измениться. Выбраться из настоящего, где мы ходим по кругу, и впервые шагнуть вперед – в будущее.

Приободренный ее словами, я поднялся и проверил шкафики, мусор, стаканчики, фотобудку. Встал на углу, глубоко вдохнул.

– Жди меня.

Я четко произнес это и свернул за угол. На том конце провода младенцы один за другим начали кричать, их голоса сливались в адскую какофонию и искажали ее голос.

– Бутту-жжж-ддд-аа-аа-ааа…

Он зациклился, взвизгнул – и разом оборвался. Я невольно поморщился.

– Алло?..

С опаской позвал, но в трубке стояла глухая тишина. Будто с самого начала никакой связи не было: ни детского плача, ни шума женской консультации.

– Эй?..

С дурным предчувствием я отнял телефон от уха. Экран был залит желтым, как будто его грубо замазали краской.

– Аа…

Не может быть… Черт! Черт! Черт! Дыхание сбилось, стало тяжелым. Я поднял взгляд – мне в глаза врезался желтый указатель.

«Выход 0».

По спине скатилась струйка холодного пота.

– Невозможно…

Я беспомощно бормотал и снова и снова смотрел на телефон. Что тогда все это значит? Ее звонок был аномалией с самого начала? Ее слова, слезы тоже аномалия? Я не хотел верить. Вглядывался в экран до рези в глазах, но по нему все также разливался зловещий желтый. Дыхание все больше сбивалось, в груди было тесно. Неужели этот подземный лабиринт способен так жестоко издеваться? Едва теплившаяся надежда, возможное примирение с бывшей, решимость стать отцом – все перечеркнуто, высмеяно. Зубы стучали, колени подгибались, я едва держался на ногах.

И все-таки нужно идти вперед, иначе я окончательно сойду с ума. Пошатываясь, я свернул за угол и замер.

– А… кгх…

Мой жалкий, захлебывающийся стон эхом прокатился вдоль стен. Передо мной раскинулся коридор, весь залитый желтым.

Стены, пол, потолок – все было густо окрашено. Остатки моего здравомыслия рушились.

– А-а-а-а!

Я вцепился в волосы, меня затошнило одновременно с приступом кашля. Желудок свело судорогой, к горлу поднялась склизкая горечь. Я согнулся пополам, и меня вырвало в сливное отверстие у прохода. Перемешавшийся с йогуртом сэндвич из комбини[6], съеденный утром, растекся по желтым плиткам. Дышать было нечем, я схватился за горло и упал на пол. Вдруг ощутил на себе чей-то взгляд и поднял глаза. Сквозь пелену я увидел, что табличка «↑ Выход 8» уставилась на меня с потолка.

«Я могу здесь умереть!» От ужаса кашель усилился. В панике я полез в рюкзак, нащупывая ингалятор. Но все не мог его найти. Тогда я вывернул рюкзак наизнанку, и на желтый пол высыпалось его содержимое: пустая бутылка из-под воды, пауэрбанк, футляр для очков, запасные маски.

Среди этих вещей я наконец-то нащупал ингалятор и поднес его ко рту, но он только хрипло засвистел: лекарство закончилось.

– Кгхх!

Я отшвырнул его и на брюхе пополз назад. Прочь из желтого коридора. Если не выбраться, я сойду с ума. Полз, свернул дважды – и увидел указатель:

«Выход 1».

Цифра, увеличившаяся на единицу, хотя бы частично вернула мне рассудок. Я успокоил дыхание, с трудом поднялся.

– Все хорошо… все в порядке… – шептал я себе, медленно двигаясь вперед. По-другому никак: только шаг за шагом, угол за углом. Сколько часов, сколько дней на это уйдет, я не знал. Но когда-нибудь я обязательно дойду до заветного выхода восемь.

Передо мной был обычный длинный белый подземный коридор, а под потолком – табличка «↑ Выход 8». Но в этот раз под желтым светящимся знаком стоял незнакомый мальчик. На вид ему было лет пять-шесть. Он был одет в грязную синюю футболку и джинсовые шорты. Под коротко остриженными волосами – большие глаза с длинными ресницами. На щеке – ссадина, из которой сочилась кровь. Он стоял посреди коридора и настороженно смотрел на меня.

Аномалия… Никаких сомнений. Не раздумывая, я повернулся и пошел обратно. И тут за спиной послышались шаги. Опасаясь погони, я инстинктивно ускорил шаг. Мысль о том, что может произойти, ужаснула настолько, что я даже не нашел в себе сил обернуться. Я прибавил скорость, завернул за угол и добрался до указателя. Вошел в зону безопасности, но шаги все еще преследовали меня. Что происходит? Я взглянул на указатель выхода и мои глаза расширились.

«Выход 0».

– По-почему?..

Я ведь вернулся назад из-за аномалии. Так почему я оказался в самом начале? Плохо фокусируемый взгляд заскользил по табличке «Информация».

異変を見逃さないこと

Do not overlook any anomalies.

Отмечайте любые изменения.

異変を見つけたら、すぐに引き返すこと

If you find an anomaly, turn back immediately.

Если заметите аномалию, немедленно возвращайтесь.

異変が見つからなかったら、引き返さないこと

If you do not find any anomalies, do not turn back.

Если не встретили аномалий – продолжайте движение.

８番出口から外に出ること

Go out from Exit 8.

Выходите через Выход 8.

– Так, я увидел там аномалию… и сразу вернулся…

Я провел пальцем по надписи «Информация» и вдруг ахнул от внезапной догадки.

– Так, может, это была вовсе не аномалия?..

Я почувствовал чье-то присутствие и обернулся – в коридоре стоял мальчик. На щеке выступила кровь, он смотрел на меня с тревогой. В этом безжизненном пространстве можно было уловить запах мальчишеского пота, резковато-свежий, как у молодой травы.

– …Ты потерялся?

Я спросил почти шепотом, и он едва заметно кивнул.

– Ты один? С тобой кто-то еще есть?

После короткой паузы мальчик вдруг сорвался с места. В мгновение ока он свернул за угол и побежал по коридору.

Неужели тут действительно есть кто-то еще? Затаив надежду, я бросился следом. За углом тянулся тот же белый длинный проход, а над головой висела табличка «↑ Выход 8». Мальчик остановился под ней, поднял правую руку параллельно полу и указал в сторону коридора. Я всмотрелся: оттуда как раз вышел мужчина и зашагал к нам.

– Нет, это…

Я поник, разочарованный.

– Это уже не человек…

Вздохнув, я посмотрел на приближавшегося мужика. Мальчик по-прежнему показывал на него. Что, черт возьми, это значит? Неужели мы с мальчиком видим разное? Или между ним и этим мужчиной что-то произошло? Пока я ломал голову, мужик с пустым лицом продолжал двигаться «по маршруту», чеканя шаги, и вскоре прошел мимо меня.