– Рассказывайте, – говорю я.

Они рассказывают.

Как выплыли. Течением отнесло ниже по реке, немцы лупили из миномётов, вода кипела от разрывов. Вылезли на берег мокрые, злые, без оружия. По лесу шли трое суток, жрали кору, пили из луж. Наткнулись на партизан. Те сначала чуть не пристрелили – думали, немцы переодетые. Потом разобрались.

Как воевали у партизан. Мосты взрывали, обозы жгли, языков брали. Саня подбил немецкий танк – гранатой, из окопа. За это и дали Звезду. Михал вытащил раненого командира из-под огня, сам раненый, но дополз. Егорыч с Серёгой диверсии устраивали, целый склад с боеприпасами взорвали.

– А потом нас нашли, – говорит Егорыч. – Регулярная армия подошла, мы в часть влились. Так и воюем. Третий год уже.

Третий год. Я смотрю на них и пытаюсь представить, что они пережили за это время. Не получается. Слишком много.

– А ты? – спрашивает Егорыч. – Ты где был? Как выжил?

Я рассказываю.

Про штрафбат. Про бой за село, где я положил пятерых ножом. Про госпиталь, про контузию, про то, как мозг выключился и я очнулся только в палатке. Про допросы, про Хрусталёва, про то, как меня чуть не расстреляли. Про разведшколу, про Цыганкова, про Сталинград.

Про мост. Про тот бой, где мы взяли языка. Про Чибиса, раненого, которого я тащил по снегу. Про цех, где мы зачищали фанатиков. Про то, как Цыганков получил своё первое ранение и улыбался.

Они слушают, раскрыв рты. Саня забыл про самогон. Серёга смотрит так, будто я с Луны свалился. Михал кивает, понимающе. Егорыч хмурится, что-то соображает про себя.

– Громов, – говорит Михал тихо. – Ты вообще где так навострился? Рукопашка, ножи, языки… Это ж не в лесу учат. И не в партизанах.

Я молчу.

– Мы тогда, в избе, поняли, – говорит Серёга. – Ты не простой. Такие приёмы… Я потом у инструкторов спрашивал. Они говорят, это высший пилотаж. Диверсантов так учат. Спецназ.

– А ты штрафник, – добавляет Егорыч. – И документы у тебя чужие. Мы тогда поняли, но молчали. Своих не сдают.

Я смотрю на них. Четверо пацанов, которые могли бы меня сдать, расстрелять, но не сдали. Потому что свои.

– Долгая история, – говорю.

– А мы никуда не спешим, – улыбается Серёжа.

Я молчу. Смотрю в свою кружку. Самогон мутный, пахнет хлебом и чем-то ещё.

– Не сейчас, – говорю. – Потом. Когда-нибудь.

Они кивают. Не спрашивают больше. Понимают.