Первым подлетает Егорыч. Врезается в меня так, что мы оба чуть не падаем. Обхватывает руками, стискивает до хруста. От него пахнет потом, махоркой и ещё чем-то родным, забытым.

– Громов! – орёт он прямо в ухо. – Громов, сука! Живой!

Потом Серёга. Он не орёт, он смеётся, но смех этот срывается, и я чувствую, как у него трясутся плечи.

– Мы думали, ты погиб! – кричит он сквозь смех. – Думали, всё, нет Громова!

Потом Михал. Он не говорит ничего. Просто повисает на мне, обхватывает шею и ревёт. В голос, по-пацански, уткнувшись мне в плечо. Я чувствую, как его трясёт, как слёзы текут по моей шее. Михал, самый тихий, самый сдержанный, ревёт, как ребёнок.

А я стою и не могу поверить.

Я их обнимаю всех сразу, руками, плечами, грудью. Четверо. Все четверо. Те, кого я оплакал в том тумане. Те, кого искал взглядом каждую ночь. Те, о ком думал, глядя на звёзды.

– Вы… – голос сел. Я прокашлялся, попробовал снова. – Вы живы…

– Живы, Громов! – Егорыч отстраняется, смотрит на меня, глаза мокрые, но улыбается. – Живы, бля!

– А я думал, вы того… в реке… – говорю я, и голос дрожит.

– В реке! – Егорыч смеётся сквозь слёзы. – Мы выплыли, Громов! Выплыли! Нас течением отнесло, немцы с той стороны лупили из всего, что было. Мы в кусты, потом лесом, потом бежали, пока ноги несли. Три дня по лесам, без жратвы, без оружия. Потом на партизан наткнулись. Долгая история!

– Мы тебя искали! – Серёга хлопает меня по спине так, что искры из глаз. – После боя вернулись, а тебя нет! Обшарили всё! Думали, убили или в плен взяли!

– Думали, немцы, – тихо говорит Михал, вытирая глаза рукавом. – Думали, может, пытают где. Или уже…

Он не договаривает. Я прижимаю его к себе ещё раз.

Стоим посреди разбитой улицы, обнявшись, и люди проходят мимо, смотрят, но ничего не говорят. На войне привыкли. На войне такое бывает. Чудеса.

Потом Саня – тот самый, шумный Саня, который всегда лез вперёд, который тогда, в избе, смотрел на мои приёмы с выпученными глазами, – хлопает меня по плечу и говорит:

– Ты глянь, Громов! А мы теперь герои! Я, бля, Герой Советского Союза! Представляешь?

Я смотрю на его грудь. Звезда Героя. Золотая, настоящая, на красной колодке. Не верится.

– Представляю, – говорю. – Ты всегда был тот ещё герой.

Он ржёт. Заливисто, громко, как тогда, в избе, когда мы пили чай и я показывал им приёмы. Серёга подхватывает, Егорыч улыбается, Михал всхлипывает последний раз и тоже начинает смеяться.

Стоим посреди разбитой улицы, посреди войны, посреди всего этого ада, и ржём, как ненормальные.

Потому что живы.

Все.