После Сталинграда нашу часть отвели на отдых и пополнение. Стояли в каком-то городе, который только-только отбили. Я даже названия его не запомнил – может, Калач, может, какой другой, их там много по дороге. Разбитый, обгоревший, с чёрными провалами окон и горами кирпича на улицах. Но уже наш.

Избы кое-где целые стояли, люди появились на улицах – сначала по одному, пугливо, потом смелее. Старухи в чёрных платках, мужики без рук, без ног на костылях, бабы с детьми, которые смотрели на нас, солдат, как на спасителей. Даже магазин какой-то открылся, где меняли что на что – трофейные сигареты на хлеб, немецкие марки на махорку, золотые часы на банку тушёнки.

Я шёл по улице просто так, без дела. Ноги сами несли, куда глаза глядят. В кармане – трофейные сигареты, «Юноста» какая-то, лёгкие, не то что наша махорка. В голове – пустота.

Пустота.

После всего, что было, пустота – лучшее, что может быть. Потому что если начинать думать про всё подряд, можно сойти с ума. Про Сталинград, про тот цех, про Чибиса, который орал, когда я тащил его по снегу, про Цыганкова, который смотрел на меня взрослыми глазами после первого убитого немца. Про Лену.

Особенно про Лену.

Я гнал эти мысли. Смотрел по сторонам, считал разбитые дома, слушал, как где-то играет гармонь – выжившие пробовали жить заново. Бабы смеялись, пацаны бегали по улицам, собирали гильзы.

Мир возвращался. А я не знал, есть ли у меня в этом мире место.