Январь ударил морозами. Степь замело, леса стояли белые, тихие, будто вымершие. Но немцы не вымерли. Они сидели в котле, жрали лошадей, мёрзли, но стреляли.

Нам сказали: надо взять языка. Офицера, не простого, а из штаба дивизии. Чтобы знал обстановку, планы, резервы.

– Группа та же, – сказал майор. – Громов, твои. Выходите tonight.

Мы вышли.

Мороз – под сорок. В лесу чуть теплее, но ветер пробирал до костей. Шли на лыжах, проваливаясь в снег, обходя заслоны. Впереди – Чибис, он в лесу как рыба в воде. За ним – я с Цыганковым. Потом Кузя, Бакла, Седой замыкал.

– Громов, – просипел Цыганков. – Я ща замёрзну насмерть.

– Иди, не останавливайся, – ответил я. – Движение греет.

Он шёл. Молодой, злой, но шёл.

К вечеру вышли к дороге. Чибис показал:

– Там, за поворотом, их колонна. Три грузовика, одна легковушка. Охрана – человек десять.

Я посмотрел. Немцы стояли, грелись у костров. Офицеры сидели в машинах, наверное.

– Работаем, – сказал я. – Чибис, Седой – снимаете часовых. Кузя – подрыв, если что. Бакла, Цыганков – прикрываете. Я беру офицера.

Подошли. Часовых сняли быстро – они мёрзли, не ждали. Потом я рванул к легковушке. Открыл дверь – там сидел толстый майор, в очках, с картами.

– Ауфштеен! – рявкнул я. – Шнель!

Он поднял руки. Затрясся.

Сзади началась стрельба. Немцы из грузовиков очухались, полезли наружу. Бакла дал очередь из пулемёта, Цыганков стрелял короткими.

– Уходим! – крикнул я.

Вытащил майора, толкнул в снег. Кузя бросил гранату в грузовик – рвануло знатно.

Мы побежали в лес. Сзади орали, стреляли, но мы уже ушли.