Через три дня мы погрузились в теплушку. Нас было человек двадцать – выпускники, инструкторы, кто-то из штабных. Цыганков сидел напротив, смотрел в щель между досок.

– Громов, – спросил он. – А Сталинград большой?

– Большой, – ответил я.

– И что там будет?

– Война, – сказал я. – Мясо.

Он кивнул. Сжал ППШ покрепче, прижал диск к боку, будто это самое родное, что у него есть.

Поезд тронулся. Я закрыл глаза и вспомнил Лену. Её улыбку. Её взгляд.

Потом открыл глаза и посмотрел на Цыганкова.

– Всё будет нормально, – сказал я. – Если делать, что я говорю.

– Буду, – ответил он.

Поезд стучал колёсами, унося нас на восток. К Волге. К Сталинграду. К самому пеклу.