Поезд тащился медленно, будто специально. Стук колёс, перестук, опять стук. Я уже ненавидел этот звук. В теплушке набилось человек двадцать, кто-то спал, кто-то курил в щель, кто-то просто смотрел в одну точку.

Цыганков сидел напротив, крутил в руках свой ППШ, проверял затвор, хотя проверять там было нечего. Нервничал пацан. Я его понимал.

– Громов, – спросил он. – А долго ещё?

– Скоро, – ответил я. – По запаху поймёшь.

– По какому запаху?

Я не ответил. Он сам скоро поймёт.

За окном (вернее, за щелью в досках) проплывала степь. Голая, выжженная, с редкими пятнами зелени. Иногда проезжали разбитые станции, сгоревшие составы, воронки. Чем ближе к Сталинграду, тем больше становилось воронок.

Потом появился запах.

Сначала слабый, будто где-то далеко жгли мусор. Потом сильнее. Гарь. Горелое мясо. Порох. И ещё что-то сладковатое, тошнотворное, от чего под ложечкой сосало.

Цыганков тоже почуял. Побледнел.

– Это… это там?

– Там, – сказал я. – Привыкай.

Он сглотнул, но ничего не ответил.