В начале июня меня вызвал полковник Громов. Захожу, он уже без бумаг, просто сидит, чай пьёт.

– Всё, инструктор, наигрался. Есть приказ. Едешь под Сталинград. В разведку. Там сейчас заваруха начинается, такие, как ты, нужны.

– Понял, – сказал я.

– Цыганкова своего забирай, если хочешь. Он тебя слушает, и ты к нему привык. Вместе сподручнее.

– Заберу.

– Вот и хорошо. Готовься. Через три дня выезд.

Я кивнул и вышел.

Вечером сидели с Цыганковым на крыльце казармы. Курили. Он молчал, я молчал. Потом он спросил:

– Слышал? Вместе едем?

– Слышал. Вместе.

– Страшно? – спросил он.

– Не страшно. Опасно. Это разные вещи.

– А какая разница?

– Страх парализует. А опасность – мобилизует. Понял?

Он кивнул, но по глазам видно – не до конца.

– Ладно, – сказал я. – Научишься.

Он затянулся, выдохнул дым.

– Громов, а ты правда из будущего?

Я чуть не поперхнулся. Посмотрел на него.

– С чего ты взял?

– Я же вижу, – сказал он. – Ты не такой, как все. И приёмы у тебя… странные. И говоришь иногда так, будто не с нами. И Лена эта на тебя смотрит не как на обычного.

Я молчал. Потом сказал:

– Если я скажу «да», ты поверишь?

– Поверю, – ответил он. – Ты мне врать не будешь.

Я посмотрел на него. Пацан, которому девятнадцать, детдомовский, злой, но глаза чистые.

– Не сейчас, – сказал я. – Потом. Когда-нибудь.

Он кивнул. Больше не спрашивал.