Второй месяц пошёл по-настоящему жёстко. Началась рукопашка по полной. Не та, что в пехоте, – прикладом в морду и бегом, а настоящая, диверсионная. Как подойти, как снять, как ножом работать так, чтобы никто не пикнул.

Инструктор по ножевому бою был злой, как чёрт. Дядька лет сорока, с перебитым носом и шрамом через всю щёку. Говорили, он в Испании воевал, потом в Финской, а теперь здесь учит молокососов.

– Нож – это ваша жизнь, – говорил он. – Автомат может заклинить, патроны кончиться, граната не долететь. А нож всегда с тобой. И нож не стреляет. Нож работает тихо.

Мы учились метать ножи в деревянные щиты, в чучела, в мишени, которые качались на верёвках. Сначала с трёх метров, потом с пяти, потом с десяти. Я вспомнил свои тренировки в ГРУ и понял: там учили так же. Только там мишени были из современного пластика, а здесь – из мешков с соломой.

К концу месяца я метал нож с закрытыми глазами и попадал в горло чучела с десяти шагов. Инструктор хмыкал, но молчал. А однажды подошёл и сказал:

– Ты, Громов, или гений, или чёрт тебя знает кто. Но если выживешь – хорошим диверсантом станешь.

– Спасибо, – ответил я.

Он кивнул и ушёл.