Вышли из Смоленска. Нас отвели в тыл, пересчитали, построили. Я стою, смотрю в землю, устал так, что ноги гудят. Три дня городских боёв выжали всё, что можно. Даже адреналин уже не помогал – просто тупая механика: встал, пошёл, стрелял, упал, снова встал.

Пётр рядом стоит, тоже молчит. Рука у него разболелась, перевязка почернела, но он держится. Конопатый кашляет в кулак, плотник и пулемётчик переглядываются. Вроде свои уже, привыкли друг к другу.

– Громов! – слышу голос.

Поднимаю голову. Тот особист, что в штабе сидел, стоит метрах в десяти, рукой машет. Я его сразу узнал. Взгляд тяжёлый, наган на поясе, сам небритой, уставший, но глаза цепкие.

– За мной.

Пётр глянул на меня: «Чего ему?»

– Не знаю. Ща вернусь.

Подхожу. Он смотрит как на жука под микроскопом. Молчит секунд пять, изучает.

– Пойдём, поговорим.

Разворачивается и идёт к избе на краю поляны. Я за ним. Внутри уже всё понял. Не зря он тогда в штабе так смотрел. Не зря спрашивал про форму, про Орёл. Знал я, что этим кончится. Но деваться некуда.