Зашли в избу. Там уже сидит ещё один, с погонами капитана, злой, как чёрт. Рожа перекошенная, глаза красные – то ли не спал, то ли пил, то ли просто такой от природы. Особист сел напротив, капитан сбоку пристроился, руку на стол положил, пальцами барабанит.

– Рассказывай, Громов, – особист говорит спокойно, но от этого спокойствия ещё хреновей. – Откуда ты такой взялся?

– Я ж говорил уже. Браконьер из-под Орла. По лесам шастал, зверя бил. Там научился.

– Ага, – особист усмехнулся. – Браконьер. Который в городе работает как спецназ. Который по-немецки понимает. Который один из окружения вышел, когда целые роты полегли. Который в Смоленске за полдня сделал то, что другие за неделю не могли.

Капитан перестал барабанить, уставился на меня.

Я молчу. А что говорить? Сказать правду – они меня в дурдом отправят. Или сразу к стенке.

– Документы у тебя чужие, – особист достал из планшета красноармейскую книжку, ту самую, что я отдал. – Это мы уже проверили. Настоящий Громов погиб у реки. Мы нашли тело, опознали. А ты кто?

Капитан встал, подошёл ближе. От него перегаром несёт, но глаза трезвые.

– Ты или немецкий диверсант, которого забросили к нам, или дезертир, который пришил офицера и взял его бумаги. Выбирай. Других вариантов нет.

– Я свой, – говорю. – Русский. Из Орла. Воевал как все.

– Как все? – особист встал, упёрся руками в стол. – Ты в городе работал как робот. Ни одного лишнего движения. Прикрывал людей, тащил раненых, знал, куда стрелять, когда падать, где укрыться. Я двадцать лет в органах, Громов. Я таких, как ты, видел. Только они или в НКВД служат, или в ГРУ, или у немцев в абвере. А ты кто?

Я молчу. Сказать нечего.

– Не хочешь говорить – значит, есть что скрывать, – капитан кивнул особисту. – Пиши: в штрафную роту. Там кровью докажет, кто он есть.

Особист помолчал, глядя на меня. Вроде не зло, а устало.

– В штрафники его, – кивнул он. – А там видно будет. Может, окопается. А может, и нет.

Капитан вышел. Особист ещё посидел, потом махнул рукой:

– Выйди. Позови конвойных.

Я встал, пошёл к двери. У порога обернулся.

– Я свой, – сказал ещё раз.

– Посмотрим, – ответил он. – Иди.