Отряд из восьми человек двигался по ярусу в мою сторону. Тёмные доспехи с золотым фениксом на нагрудниках, у некоторых в руках были арбалеты, у каждого при поясе — меч. Трое тащили носилки с раненым товарищем, остальные прикрывали их с флангов. Они шли быстро, организованно, без суеты и паники. Профессионалы, для которых зачистка городов была привычной работой.

Я нырнул обратно в переулок и прижался к стене. Сердце колотилось в рёбра с такой силой, что казалось, его стук слышен на весь каньон. Отряд прошёл мимо перекрёстка, даже не взглянув за угол. Повезло.

Дальше по ярусу я наткнулся на баррикаду. Перевёрнутые повозки, бочки, мебель, всё, что защитники успели стащить из ближайших домов. Баррикада была разгромлена, мебель переломана, бочки разбиты.

За баррикадой лежали тела. Пираты, торговцы, портовые рабочие. Защитники Порт-Каракума, павшие при обороне яруса. Среди них я заметил женщину в кожаном нагруднике с двумя метательными ножами в руках. Она лежала на спине, и на лице её застыло выражение яростной решимости, которое смерть не сумела стереть. Рядом валялись два имперских солдата, один с ножом в горле, второй с распоротым животом. Она успела забрать их с собой.

Я перешагнул через тела и полез вверх по боковой лестнице, ведущей на третий ярус. Лестница была наполовину завалена обломками рухнувшего балкона, пришлось карабкаться по камням, обдирая ладони. На площадке между ярусами обнаружилось тело имперского офицера с золотыми нашивками.

Офицер был мёртв, горло перерезано от уха до уха. Рядом с ним лежал кривой пиратский нож с рукоятью, искусно обмотанной медной проволокой. Кто-то из защитников одолел офицера в рукопашной и ушёл дальше, не забрав оружие. Значит, торопился или был ранен.

Третий ярус встретил меня грохотом и пламенем.

Здесь всё ещё шёл бой. Настоящий, ожесточённый, без переговоров и права на отступление. Надёжно укрывшись за обвалившимся обломком стены, я оценил обстановку. Площадка перед домом Марты была завалена телами и обломками, и среди этого хаоса десятка два защитников ещё держались, укрывшись за каменными тумбами и перевёрнутой повозкой. Против них стояли не менее тридцати имперских солдат, которые методично наступали, прикрываясь тяжёлыми щитами и поливая оборону арбалетными болтами.

Видно было, что резиденция главы вольного города некоторое время держалась в осаде. Толстые деревянные двери, обитые железными полосами, выдержали первый штурм, судя по свежим вмятинам и следам от ударов; перед входом громоздились трупы имперцев — четверо или пятеро, сваленные в кучу. Кто-то внутри успел организовать штурмовой группе достойную встречу. Но сейчас двери были сорваны с петель, и из тёмного проёма тянулся дым.

Я присел за обломком карниза, упавшим с верхнего яруса, и оценил обстановку. До входа было метров шестьдесят. Между мной и дверью стояли полтора десятка имперцев, увлечённых перестрелкой с пиратами на площади. Они не смотрели в мою сторону, и это давало мне окно. Узкое, секунд на десять, не больше.

Вариантов было не много. Первый — попытаться проскочить незаметно, но шанс был мизерный. Шестьдесят метров по открытому пространству, усеянному обломками и телами может за столь короткое время преодолеть невредимым только супер-шпион, при этом не киношный герой, а настоящий профессионал высшей пробы.

Второй вариант: устроить отвлекающий манёвр. Тут шанс станет повыше, если отвлечение будет достаточно убедительным. Эх, вот когда пригодился бы Кашкай с его духами… впрочем, вряд ли шаман сумел бы добраться досюда живым, и уж тем более — выбраться живым из этой передряги.

Третий вариант: идти напролом. Шанс — нулевой. Один человек против пятнадцати солдат в полных доспехах.

Выбор был очевиден, а у меня и без Кашкая имелся на этот случай подходящий способ.

Печать на предплечье жгла кожу двумя чёрными лучами, оба демона внутри беспокоились. Шуссува скулил и метался, чувствуя кровь и хаос. Левиафан ворочался в глубине, холодный и массивный, но пока послушный.

И пусть призыв Шуссувы обойдётся мне в волну истощения и головную боль (каждый вызов демона высасывает силы, как шприц высасывает кровь, быстро и безвозвратно), но сейчас у меня нет выбора.

Я потянулся к связи, к тонкой нити контроля, соединяющей меня с волком, и мысленно произнёс:

— Фас!

Мгновением позже чуть в стороне от штурмующих баррикаду и на расстоянии добрых пятидесяти метров от меня сгустился чёрный дым, густой и плотный. Даже показалось, что среди запахов пороха, гари и крови, пропитавших всё вокруг, пахнуло вдруг мокрой шерстью.

Дым сгустился, обрёл форму, и через секунду на камнях стоял Шуссува. Демонический волк размером с телёнка, чёрный как сама ночь, с горящими жёлтыми глазами и оскаленной пастью, полной клыков длиной с мизинец. Из-под лап его расходилась призрачная дымка, туманом стелившаяся по камням.

Шуссува зарычал. Низкий, утробный звук, от которого содрогнулся воздух, и у ближайших имперцев волосы встали дыбом, даже под шлемами. Волк повернул голову в мою сторону, жёлтые глаза встретились с моими; в них горело голодное нетерпение. Он ждал приказа. Послушный пёс, дрессированный не плёткой, не побоями, но лакомствами и магической цепью, которая держала его крепче любого поводка.

— Отвлеки, — мысленно приказал я. — Разгони их, разрушь строй.

Шуссува рванулся с места так, что камни под его лапами треснули. Чёрная тень метнулась через площадку, и первые имперцы увидели волка только тогда, когда он уже был среди них. Крики, проклятья, лязг металла.

Один солдат отлетел в сторону, сбитый ударом массивной лапы, и врезался в каменную тумбу спиной, хрустнув доспехами. Второй замахнулся мечом, но клинок прошёл сквозь дымное тело волка, не причинив вреда, а Шуссува ответил ударом когтей по щиту, от которого щит лопнул пополам, как надколотая тарелка.

Началась паника. Пятнадцать имперских солдат, только что уверенно наступавших на пиратские позиции, за три секунды превратились в перепуганную толпу, которая расступалась перед чёрным демоном, как стадо перед волком. По всей видимости, атаки питомцев пиратских демонологов полагалось сдерживать специально обученным специалистам-демонологам имперским… Простые же вояки этим ремеслом не владели.

Арбалетные болты летели сквозь Шуссуву, не причиняя ему ни малейшего вреда. Мечи рассекали дым. Насквозь прошло спешно подобранное с земли одним находчивым парнем копьё. Волк был неуязвим для обычного оружия, и имперцы это поняли быстро. Часть отряда обратилась в бегство, остальные попытались перестроиться. Двое офицеров орали приказы, но их голоса тонули в рёве волка и криках паникующих.

Всё это я наблюдал лишь мельком, потому что теперь времени у меня было достаточно. Пока Шуссува кружил среди имперцев, превращая боевой строй в кашу из лязгающих доспехов, неловко изворачивающихся тел и машущего во все стороны оружия, я рванулся ко входу.

Короткий путь по открытому пространству, через обломки и тела, перепрыгивая через перевёрнутые бочки и оскальзываясь на камнях, мокрых от крови. Колено гудело при каждом прыжке, висок, по которому вскользь прошёлся случайный мелкий осколок, кровоточил, и кровь заливала правый глаз, размывая мир в красноватую муть.

Двери резиденции по-прежнему были приоткрыты. Я боком нырнул в щель между массивными створками, стараясь ничего не задеть в надежде, что диверсия всё-таки останется незамеченной. Внутри пахло порохом, кровью и горелым деревом. Я перешагнул через порог и оказался в знакомом коридоре, который ещё неделю назад был освещён масляными лампами и устлан коврами.

Сейчас ковры дотлевали, а от ламп остались только покорёженные медные крепления на стенах. По полу были разбросаны обломки мебели, черепки посуды и тела имперских солдат. Трое лежали в прихожей, один у стены, с арбалетным болтом в лицевой щели шлема, двое — на полу с колотыми ранами. Их убили ножами и кинжалами, в ближнем бою, в тесноте коридора, где длинные мечи проигрывают более маневренному оружию.

Охрана Марты дралась до последнего.

Решив, что тут, в общем-то, безопасно, насколько это возможно в подобных условиях, я побежал вперёд, стараясь не наступать на тела. На повороте к лестнице обнаружил ещё двоих имперцев. Один лежал ничком, второй привалился к стене в сидячей позе. Глаза мёртвого солдата были открыты, и на лице застыло выражение искреннего удивления. Видимо, не ожидал, что пиратская охрана окажется настолько зубастой.

Лестница на второй этаж была узкой, винтовой, высеченной в цельном камне. Ступени были мокрыми и скользкими, пришлось подниматься осторожно, держа топор наготове. Из-за поворота лестницы тянуло дымом и тем особенным запахом, который невозможно спутать ни с чем. Запахом смерти. Железистый привкус крови, кисловатая вонь пороха и холодный дух нежилого помещения, который ещё не успел набрать силу, но уже заявлял о своём присутствии.

Второй этаж резиденции представлял собой поле боя.

Гостиная, в которой мы совсем недавно обсуждали экспедицию к Храму Утопленников, была разгромлена. Массивный стол из тёмного дерева, за которым Марта расстилала карту и торговалась со мной за каждый час нашего пребывания в безопасности, был расколот пополам.

Одна половина лежала у стены, вторая перегораживала проход к кабинету. Стулья переломаны в щепки, ковры сорваны со стен, испятнаны кровью и копотью. На потолке зияла дыра, насквозь пробитая крупным обломком, и через неё в комнату лился лунный свет, смешиваясь со зловеще алым заревом пожаров.

Вокруг стола и по всей гостиной были распластаны тела налётчиков-солдат. Я насчитал девять трупов, прежде чем сбился. Кто-то был зарублен, кто-то заколот, у одного голова была размозжена чем-то тяжёлым, вероятно тем самым подсвечником, который валялся рядом, погнутый и залитый кровью. Я узнал подсвечник. Серебряный, массивный, из кабинета Марты. Тот самый, который Кашкай облапал при первой встрече.

Увы, среди имперских тел лежали и защитники. Двое громил из личной охраны Марты; со смутно-скорбным чувством я опознал в них стражников, что обыскивали нас у ворот в день прибытия в Порт. Один лежал на спине, сжимая обломок сабли — рукоять без клинка. Второй навалился на имперского офицера, и оба были мертвы, переплетясь в последнем объятии, из которого ни один не вышел победителем. Что ж, пусть они не были нам ни друзьями, ни даже приятелями, но явно сражались достойно…

И Марта.

Я увидел её у дальней стены, прислонённую к камню: ноги вытянуты, руки безвольно лежат на коленях. Единственный глаз был закрыт, но грудь поднималась и опускалась, медленно, с булькающим присвистом, от которого мне стало не по себе. Чёрная повязка на левом глазу сбилась, обнажив старый шрам. Золотая цепь с якорем была разорвана и висела на шее справа безвольной нитью, словно наброшенная, но ещё не затянутая верёвка.

Марта была ранена. Тяжело, скверно. Кожаный нагрудник рассекло от плеча до рёбер, и из глубокой раны сочилась, уже запекаясь по краям, кровь, натёкшая лужей на каменный пол. Правая рука прижимала к груди скомканную ткань, некогда белую, теперь насквозь пропитавшуюся тёмно-красным.

Дыхание женщины было частым и неглубоким, каждый вдох сопровождался влажным хрипом, который в прошлой жизни я слышал только в медицинских сериалах. Здесь этот звук означал повреждение лёгкого, и ничего хорошего не предвещал.

У ног Марты лежали ещё трое имперцев. Последние, до кого она добралась. Одного зарубила саблей, располовинив доспех от ключицы наискось. Второму воткнула кинжал в подмышечную впадину, и рукоять так и торчала из тела. Третьего, судя по неестественному углу его головы, она убила голыми руками, свернув ему шею, как глупой курице.

Железная Марта, бывший первый помощник Рагнара, женщина, способная запугать медведя одним взглядом. Она убила троих — раненая, истекая кровью, теряя сознание. Умирая.

Я подбежал и опустился рядом с ней на колени. Кровь на полу уже остывала и была липкой, как жидкий мёд, но мгновенно пропитала мои штаны.

— Марта, — позвал я. — Марта, это Ветров.

Её единственный глаз открылся. Мутный, расфокусированный, но живой. Зрачок нашёл моё лицо, и в нём вспыхнул огонёк узнавания. Губы Марты дрогнули, и на них проступила кривая усмешка, больше похожая на гримасу боли.

— Ты-ы? — прохрипела она. Голос, обычно низкий и властный, звучал теперь как шёпот ветра в пустой трубе. — Демонолог, который уходит, не попрощавшись…

— Это мой фирменный навык, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Умею приходить, когда не ждут, и уходить, когда не просят.

Марта закашлялась. Кашель был мокрым, булькающим, на губах выступила розоватая пена. Очень паршивый признак. Кровь в лёгких, перфорация, пневмоторакс. В прошлой жизни я знал эти термины из медицинского справочника, который читал, когда подозревал у себя пневмонию после командировки в насквозь промокший в конце сентября Новосибирск. Тогда оказалось, что у меня обычная простуда. Здесь всё было настолько серьёзнее, что сравнение выглядело кощунственно.

— Слушай внимательно, — Марта вцепилась в мой рукав, и хватка её — даже сейчас — была крепкой. — Кабинет. Сейф. Код три-восемь-семь-пять.

— Марта, я могу попробовать остановить кровь. Я — маг Воды, здесь есть река, влага в воздухе, я…

— Заткнись и слушай, — она стиснула мой рукав сильнее, и в единственном глазу полыхнула ярость, та самая неукротимая ярость, которая делала Железную Марту — Железной. — Кристалл в сейфе. Забери его и уходи. Как можно скорее.

— Кристалл Воды?

— Твой кристалл, — Марта выдохнула, и выдох перешёл в хрип. — Не хочу, чтобы это сокровище досталось имперским псам. Пусть лучше достанется демонологу, за которым охотится вся Пустошь. По крайней мере, ты пустишь его в дело.

Она закашлялась снова, долго и мучительно, и каждый спазм сотрясал её огромное тело, как волны сотрясают корабль на мели. Кровь потекла из уголка рта, тёмная и густая, оставляя дорожку на подбородке.

— Рагнар, — прошептала она, и голос стал совсем тихим. — Передай старому упрямцу, что я была неправа. Насчёт каравана. Он поступил правильно, а я нет. Пятнадцать лет хотела ему это сказать, и пятнадцать лет… гордость… мешала.

Горло мне перехватило. Пятнадцать лет ссоры, пятнадцать лет непрощения, и вот — на пороге смерти — слова, которые Рагнар ждал полтора десятилетия. Которые он услышит только в моём пересказе. И то если я выживу.

— Скажу, — пообещал я.

Марта кивнула. Хватка на моём рукаве ослабла. Единственный глаз уставился куда-то мимо меня, в потолок, через пробоину, в ночное небо, где между клубами дыма мерцали три луны.

— Пираты не просят пощады, — произнесла она, и голос был уже еле слышен, как шелест песка по камню. — И не извиняются. Но иногда жалеют. Иногда жалеют очень сильно.

Затуманенный взгляд её застыл. Грудь замерла на судорожном вдохе, рука соскользнула с моего рукава и упала на колени — ладонью вверх, будто Марта протягивала кому-то невидимому последнее рукопожатие.

Железная Марта, бывшая хозяйка Порт-Каракума, член Совета Капитанов, женщина, которая никогда никого не прощала, кроме одного раза, последнего, когда было уже слишком поздно.

Я стоял на коленях в луже остывшей крови и смотрел на мёртвое лицо. В прошлой жизни я терял коллег. Одних увольняли, другие уходили сами, один умер от инфаркта на корпоративе, прямо между оливье и танцами.

Тогда я чувствовал неловкость, растерянность, глухое сочувствие. Здесь я ощутил только злость. Чистую, ровную злость на империю, которая уничтожает города и людей — с обыденностью утреннего совещания. На машину в сердце Пустыни, которая превратила мир в сухую могилу. На себя самого, потому что я опоздал.

Тогда я мысленно выдал себе затрещину и встряхнулся.

Не время скорбеть. Время действовать.