Я поднялся и пошёл в кабинет. Дверь была заперта, хотя замок был заметно покорёжен — видимо имперцы пытались взломать, но не успели. Я ударил ногой, и замок окончательно вылетел из гнезда. Кабинет Марты выглядел точно так же, как я его помнил: массивное кресло, полки с картами, два сундука у стены.

И сейф. Железный ящик, вмурованный в каменную стену за стеллажом с книгами. Казавшийся неподъёмный стеллаж сдвинуло взрывной волной, обнажив тускло поблескивающую дверцу с круглой ручкой хитрого засова. Многие в этом мире даже не догадывались о существовании подобных устройств, но я-то, в прошлом офисный работник, разобрался сразу.

Три-восемь-семь-пять. Пальцы всё равно дрожали, когда я крутил колёсико, и мне пришлось начать сначала дважды, прежде чем механизм щёлкнул и дверца открылась.

Внутри лежало настоящее сокровище. Кристалл Воды невероятной чистоты, который мы с командой добыли из Храма Утопленников для Марты в качестве платы за убежище и лечение. Он лежал в бархатном мешочке, и даже сквозь ткань пробивалось мягкое голубоватое свечение, живое и пульсирующее, как сердцебиение. Я распустил завязки на бархатной ткани и, достав его, чуть приподнял на ладони.

Мир изменился мгновенно. Влага из воздуха потянулась ко мне, как железные опилки к магниту. Я почувствовал каждую каплю, рассеянную в горячем душном дыму, затопившем каньон. Ощутил реку внизу, мощную, живую, готовую подчиниться. Ощутил конденсат на каменных стенах, даже пот на лицах бегущих людей. Вода была повсюду, и с кристаллом в руке она снова стала моим послушным оружием.

Я бережно убрал кристалл за пазуху и вновь заглянул в сейф.

У дальней стенки лежала стопка золотых монет, свёрнутый пергамент и серебряный перстень с якорем. Я забрал золото и пергамент, а вот перстень оставил. Он принадлежал Марте, и мародёрствовать, грабя мёртвую женщину, которая только что отдала мне кристалл, было бы подлостью, на которую я не был готов. Может быть, потом, когда совесть огрубеет окончательно, но не сегодня.

Выйдя из кабинета, я остановился рядом с телом Марты. Наклонился и закрыл ей глаз. Кожа была ещё тёплой… Но времени на сожаления и скорбь уже не было; я выпрямился, шагнул к столу, собираясь с мыслями, а затем развернулся и побежал к лестнице.

Вниз по ступеням. По коридору, мимо покойников, через приоткрытые двери на улицу…

И замер.

На площадке перед резиденцией меня ждали. Полукругом, перекрывая единственный путь к отступлению, стояли двенадцать имперских солдат, и каждый целился в меня из арбалета. Болты были на ложе, тетивы натянуты, пальцы лежали на спусковых рычагах.

А Шуссувы нигде не было. Волк, видимо, нарвался-таки на сведующего противника и вернулся назад под печать, пока я был в доме. Только сейчас я осознал, что призыв обошёлся дороже, чем я рассчитывал. Голова кружилась, перед глазами плясали чёрные точки, и тело ощущалось тяжёлым и неповоротливым, как после двух суток без сна.

Посреди полукольца стоял офицер. Молодой, лет двадцати пяти, с аккуратной бородкой и золотыми нашивками на плече. В его глазах не было ни страха, ни ярости -только профессиональная сосредоточенность человека, который получил важное задание и намерен выполнить его качественно.

— Стоять! — скомандовал офицер. — То, что ты взял, опустить на землю! Медленно!

Я замер на пороге. Кристалл Воды лежал за пазухой, и его свечение пробивалось сквозь ткань куртки мягким голубоватым ореолом. Имперцы видели это свечение — и они не стреляли.

Двенадцать арбалетов, заряженных и нацеленных — и ни одного выстрела. В голове щёлкнуло. Профессиональная оценка ситуации: они боятся повредить кристалл. Арбалетный болт, попавший в этот поистине бесценный камень, может расколоть его или вызвать неконтролируемый выброс энергии.

Кристалл Воды такой чистоты стоит больше, чем весь этот десантный отряд со всей его амуницией и жалованьем за десять лет. Они получили приказ захватить артефакт целым. А это значит, что стрелять в область моей груди, где лежит кристалл, они не станут.

— Предмет из кармана — на землю! — повторил офицер. — Второго предупреждения не будет!

Будет. Потому что стрелять ты не можешь. И мы оба это знаем.

Я медленно потянулся за пазуху. Офицер напрягся, арбалетчики прицелились точнее, но ни один не рискнул пальнуть без команды. И в это же самое время другая рука моя, отчасти скрытая полуоткрытой дверью, нырнула во внешний карман куртки и нащупала там маленькое тёплое тельце.

Акула спала, свернувшись клубком, и при моём прикосновении сонно дёрнула хвостом. Впрочем пробуждение её было вознаграждено сытным завтраком. В кулаке у меня были зажаты несколько тонких полосок просоленной до каменной твёрдости речной рыбы. Я прихватил их со стола машинально — чего пропадать добру? Но самому подзакусить ими так и не пришлось. Из кармана раздалось довольное урчание.

— Извини, малышка, — прошептал я. — Рабочий день начинается.

С этими словами я, продолжая неловко шарить во внутреннем кармане, словно никак не могу ухватить заветный кристалл, выхватил акулу и подбросил её в воздух.

Рыбёшка кувыркнулась, расправила плавники и на мгновение зависла в воздухе, маленькая, нелепая, размером с кулак, с чёрными глазками-бусинками, в которых отражалось зарево горящего города. Имперцы уставились на неё с выражениями, которые в другой обстановке заставили бы меня расхохотаться. Двенадцать взрослых мужчин в боевых доспехах разглядывали летающую рыбу, не понимая, что происходит.

Офицер сообразил первым.

— Стреляйте! — заорал он, и голос его сорвался на визг. — Стреляйте, это демон!

Но было поздно — акула уже начала стремительно расти.

Процесс занял секунды три, но мне показалось, что я наблюдаю его в замедленной съёмке. Крошечное тельце растянулось, раздулось, распухло, как воздушный шар, в который нагнетают гелий. Через секунду она была размером с собаку. Через две — с верблюда. Через три — десятиметровая громадина заслонила полнеба, и нависла над нами, раскрыв пасть, полную зубов размером с кулак, и из этой пасти раздался рёв, от которого у ближайших солдат подогнулись колени.

— КУЛИ-КУЛИ-Ы-Ы!!!

Рёв был оглушительным, сотрясающим стены и камни, заполнившим весь каньон от стены до стены. Арбалетчики выстрелили, наконец. Болты ударили в шершавую шкуру акулы, отскочили, как горох от стены, и покатились по камням. Один болт застрял в складке кожи, но акула, кажется, даже не заметила.

Я побежал. Как будто поддавшись панике и первым ударившись в бегство — проскочил прямо под акулой, под громадным брюхом, которое нависало над площадью как потолок пещеры. Чешуя была тёплой и шершавой, и от неё пахло рыбой и чем-то древним, первобытным, запахом, к которому я уже привык настолько, что он казался почти родным.

Акула рухнула вниз, одновременно доворачиваясь в нужном направлении. Пасть распахнулась, и зубы сомкнулись вокруг меня, отрезая от мира. Привычная темнота, теснота, знакомый запах рыбьих внутренностей, влажный и тёплый. Я вжался в мягкую стенку и почувствовал, как акула рванулась вперёд.

Снаружи донёсся лязг металла, приглушённые крики и звук, похожий на хлопок огромной ладони о воду. Акула нырнула не в песок, а в реку, которая текла по дну каньона. По всему телу волной прокатилась дрожь, когда громадина врезалась поток, и на мгновение возникло ощущение невесомости, как в лифте, который идёт вниз слишком быстро. Потом осталось только чувство движения -стремительного, мощного, пробирающего до костей.

Акула несла меня прочь от Порт-Каракума. Прочь от горящего города, от имперских крейсеров, от тел на площади и мёртвой женщины у стены, которая в последние минуты жизни нашла в себе силы попросить прощения.

Я спасся, больше того — на сей раз не подверг опасности никого из друзей. Бесценный кристалл Воды лежал в кармане куртки. А в голове, вместо облегчения, крутилась одна мысль, назойливая и неотвязная: и всё-таки я опоздал. Пришёл вовремя для кристалла, но слишком поздно для Марты. Да и для всего города, для тысяч людей, которые сегодня ночью потеряли дома, близких и жизни.

В прошлой жизни, когда наш отдел не успевал сдать проект к дедлайну, я писал объяснительную записку с анализом причин и планом корректирующих мероприятий. Здесь объяснительную и сдавать-то было некому. Дедлайн пропущен, последствия необратимы, так что какие уж теперь корректирующие мероприятия.

Единственное, что осталось, это двигаться дальше. Потому что остановиться означает сдаться, а сдаться я не готов. Категорически.

Акула вынесла меня на поверхность где-то в пустыне, далеко от каньона, где река уже распалась на десятки тонких иссякающих ручейков и ушла в ненасытную глубь пустыни. Пасть разжалась, и я выкатился на песок, мокрый, грязный, пропахший рыбой и кровью. Акула уменьшилась до привычных размеров, шлёпнулась рядом на бархан и устало пискнула:

— Кули…

— Спасибо, — прохрипел я, поднимаясь на четвереньки. — Ты заслужила двойную порцию.

Акула довольно вильнула хвостом и закрыла глаза. Я подобрал её, сунул обратно в карман и огляделся.

Рассветная пустыня простиралась во все стороны, плоская и серебристая в бледнеющем свете трёх лун. За спиной, на горизонте, в небо поднимались чёрные столбы дыма, подсвеченные снизу оранжевым заревом. Дым закрывал звёзды на северо-востоке, и зарево пульсировало, то чуть ярче, то затухая, как угли в костре, который никто не собирается тушить.

Это догорал Порт-Каракум.

Я стоял и смотрел на дым. Километров двадцать, может больше. Отсюда город казался далёким и нереальным, а пожар — нереальным, как на телеэкране. Но пожар был настоящим, и люди внутри него были настоящими, и трупы на улицах, и Марта, мёртвая у стены своей резиденции…

Всё это действительно было; и от этого понимания хотелось сесть на песок и не вставать. Посидеть, подумать, осознать и уложить всё в голове. Может быть, поплакать, если бывшие менеджеры среднего звена вообще умеют плакать. В прошлой жизни я плакал дважды: когда умерла бабушка и когда «Локомотив» проиграл в финале Кубка. Сейчас, кажется, повод был посерьёзнее.

Но сидеть нельзя. Нужно двигаться и как-то разыскать своих.

Шлюп уходил на юго-запад, в открытую пустыню. Если Гелиос не менял курс, они сейчас в тридцати-сорока километрах отсюда, летят низко, стараясь не попасться никому на глаза. Найти их в пустыне без ориентиров, без связи, без средств передвижения — задача из разряда тех, которые в корпоративном мире называют «вызовами», а в реальности — «безнадёжными».

Я побрёл на юго-запад. Колено по-прежнему болело, на виске запекся кровоподтек, я был вымотан и проголодался. Но кристалл Воды пульсировал за пазухой, и я чувствовал его энергию, тёплую и ободряющую, как глоток горячего чая в мороз. Даже печать на плече на время унялась и я старался о ней не думать. Шуссува отдыхал после призыва, а Левиафан затаился в глубине, ожидая своего часа.

Прошло около часа, может чуть больше. В пустыне время течёт иначе, то растягиваясь, то сжимаясь, как резиновая лента. Всходило солнце, и тени от барханов удлинились, превратив пустыню в лабиринт тёмных полос и серебристых гребней. Ветер стих, и единственным звуком был скрип песка под моими ботинками. Скоро станет жарко, а укрыться тут негде, да и припасах я опять опрометчиво не позаботился. Хорошо хоть без воды я теперь не останусь…

А потом я увидел корабль.

Сначала мне показалось, что это мираж. Один из тех, которые как раз частенько бывают на рассвете. Тёмный силуэт, скользящий над барханами на высоте нескольких метров. Угловатый, с низкими бортами; три голубоватых огонька на днище — кристаллы Ветра, удерживающие корпус в воздухе. Имперский шлюп, захваченный нами несколько часов назад.

Корабль шёл навстречу, медленно и осторожно, чуть покачиваясь в застывшем воздухе. На носу стояла фигура и размахивала руками — маленькая нескладная фигура в мешковатой одежде с чем-то звенящим на шее.

Кашкай.

Шаман махал обеими руками, как утопающий, и ожерелье из когтей и монет гремело при каждом взмахе, разносясь в рассветной тишине далеко вокруг. Я остановился, поднял руку и помахал в ответ. Ноги подогнулись, я сел на песок, потому что стоять больше не было сил.

Шлюп замедлился и завис надо мной. С борта свесилось лицо Рагнара. Капитан был бледен, но железная рука сжимала поручень с такой силой, что металл поскрипывал.

— Сынок! — рявкнул он, и в голосе его были одновременно облегчение, ярость и нечто, подозрительно похожее на всхлип, который капитан «Безжалостного» ни за что не признал бы. — Ты живой, чёртов мальчишка!

— Живой, — подтвердил я, задирая голову. — Помогите забраться, у меня колено не гнётся.

С борта полетела верёвка. Я ухватился за неё, и меня подтянули наверх. Железная рука Рагнара сгребла меня за ворот и перекинула через борт, как мешок с песком. Я рухнул на палубу, перекатился и упёрся спиной во что-то твёрдое.

Гелиос по-прежнему стоял у штурвала. Лицо его было неподвижным, как камень, но глаза, холодные и усталые, на секунду потеплели, когда увидели меня.

Сульфур сидел на ящике у борта, босой, с перевязанной ногой, и полировал лук обрывком чьей-то рубашки. Лучник посмотрел на меня, открыл рот, набрал воздуха для тирады… и вдруг передумал. Просто кивнул. Молчаливый Сульфур, пожалуй, даже пугал меня, но сейчас я был благодарен за тишину.

Кашкай плюхнулся рядом и обхватил мои плечи. Ожерелье звякнуло мне в ухо.

— Духи орали как сумасшедшие, — сообщил шаман. — Орали, что ты жив, и что тебя надо искать в этом направлении. Я не верил, но потом решил, что духи не стали бы так надрываться из-за пустяка.

— Спасибо духам, — пробормотал я.

— Духи передают, что ты им должен, — деловито добавил Кашкай. — Но готовы принять оплату натурой. Подойдёт кусок вяленого мяса или медная монета.

— Будет и мясо, будут и монеты, — устало согласился я.

Рагнар присел передо мной на корточки. Железная рука тяжело легла мне на плечо.

— Зачем ты прыгнул? — голос капитана был тихим и ровным, но в нём звенела сталь. — Правду, сынок. Без этих твоих «менеджерских» красивостей.

Я посмотрел ему в глаза. Врать Рагнару было бессмысленно — старый пират видел ложь насквозь, как Гелиос видел ауры.

— За кристаллом, — ответил я. — Кристалл Воды лежал в сейфе у Марты. Без него мне нечего делать в сердце Пустыни. Я бесполезен как маг без портативного источника.

Рагнар помолчал. Переварил. Железные пальцы на моём плече сжались и разжались.

— А Марта?

Я достал из-за пазухи кристалл. Голубое свечение залило палубу, отразилось в глазах Рагнара, в железной руке, зажгло холодный всполох на рукояти меча Гелиоса. Все замолчали, глядя на артефакт.

— Марта мертва, — произнёс я. — Она защищала резиденцию до конца. Убила не меньше дюжины имперцев, прежде чем её ранили. Когда я добрался туда, для неё уже истекали последние минуты. Но она сама отдала мне кристалл. И велела передать тебе кое-что.

Рагнар ждал. Лицо его окаменело, и морщины стали глубже, будто годы, которые капитан обычно скрывал за бравадой и ухмылками, разом проступили на нём.

— Она просила сказать, что была неправа, — продолжил я. — Насчёт каравана. Она хотела тебе это сказать все пятнадцать лет, но гордость мешала.

Рагнар молчал. Долго. Минуту, может, две. Железная рука соскользнула с моего плеча и повисла вдоль тела. Потом капитан встал, отвернулся к борту и стоял так, глядя в ослепительный разгорающийся рассвет, пока плечи его не вздрогнули один раз, коротко и резко, как от озноба. Потом краткий миг слабости прошёл, и Рагнар снова стал Рагнаром.

— Упрямая баба, — произнёс он хрипло, не оборачиваясь. — Пятнадцать лет. Пятнадцать проклятых лет.

Больше он ничего не добавил. И мы не стали переспрашивать. Есть вещи, которые нужно переживать в одиночестве, даже на палубе корабля посреди пустыни, в окружении людей, которых можно назвать семьёй.

Шлюп набрал высоту и вновь взял курс на юго-запад, удаляясь от зарева Порт-Каракума. Гелиос вёл корабль уверенно, будто не чувствовал усталости, кристаллы Ветра гудели ровно, палуба покачивалась под ногами мерно и успокаивающе. На горизонте за кормой чёрные столбы дыма постепенно растворялись в утренней туманной дымке, зарево потускнело, превратилось в бледную оранжевую полоску, похожую на закат, пришедший не вовремя.

Барса и остатки экипажа «Ржавого Клыка» расположились на носу шлюпа. Раненых уложили, перевязали чем нашли. Язид с болтом в плече бредил, Нури сидела рядом и меняла ему повязку здоровой рукой. Среди семерых выживших из их команды двое были в таком состоянии, что нуждались в лекаре, а не в приключениях. А Грум и Фиалка так и остались в Порт-Каракуме навсегда.

Когда зарево окончательно исчезло за горизонтом, мы собрались на палубе. Гелиос поставил шлюп на автопилот, если так можно назвать заклинивание штурвала специально приспособленным деревянным клином, и присоединился к остальным. Было тихо. Только ветер свистел в снастях и кристаллы гудели внизу, под днищем.

Но паладину явно было что сказать. Усталая голова моя отказывалась соображать, так что я и представить себе не мог, что это будет. Однако что-то подсказывало, что новости вряд ли нам понравятся…