Оно пришло не как озарение, не как вспышка гениальности. Оно формировалось всю ночь, с того момента, когда я увидел огоньки крейсеров на горизонте. Нарастало с каждым трупом на улицах Порт-Каракума, с каждым пожаром, с каждым криком раненых и умирающих. И сейчас, при виде панорамы горящего города, оно созрело окончательно, как нарыв, который нужно вскрыть, потому что иначе он отравит всё тело.

Дело в том, что я знал кое-что такое, чем не успел ещё поделиться с друзьями. Потому что и сам не до конца пока решил, что с этим делать. Эти знания открылись мне в момент пленения Левиафана — каскадом ярких видений, как во сне. Однако были они столь последовательны и логичны, что мне даже в голову не приходило усомниться в их правдивости.

Поначалу большая часть образов была непонятной: абстрактные волны, узоры течений, языки, которых я не знал. Но затем среди этого хаоса проступили картины, настолько чёткие и яркие, что я до сих пор видел их с закрытыми глазами.

Они объясняли всё: почему мир стал пустыней, зачем мой отец ушёл в сердце Пустоши и с какой целью империя охотится за магами Воды.

Левиафану довелось стать свидетелем удивительных вещей. Ведь прежний мир погиб не от природной катастрофы. Не было ни извержения вулкана, ни удара метеорита, ни божественного гнева.

Была… машина — древнее устройство. Колоссальное, размером с целое здание, а может и больше. Его создала цивилизация, которая жила здесь до нас. Левиафан помнил этих людей, он был их союзником. Они строили города из белого камня на берегах полноводных рек. Носили одежды, окрашенные в цвета, которых мы тут даже представить не можем, потому что все красители изготавливали из растений, которых теперь в пустыне нет. У них были сады, поля, виноградники. Их дети купались в озёрах, а не дрались за глоток тёплой воды из бурдюка.

Я видел это глазами Левиафана. Ощущал запах мокрой травы на широком лугупрохладу под сенью густых деревьев. Слышал шум водопада и пение птиц. Мир, который существовал на этом самом месте, под нашими ногами, под миллиардами тонн песка.

И вот эти люди построили машину для управления климатом. Направляли реки, вызывали дожди, регулировали температуру. Мощная технология, которая позволяла превращать пустыню в сад и наоборот.

Левиафан помнил реки. Широкие, полноводные, в которых можно было плавать часами. Леса на берегах, где деревья вырастали до неба. Озёра, в которых отражались облака. Изобильный мир, насыщенный водой.

Машина работала безупречно на протяжении столетий. Пока кто-то её не перенастроил. Левиафан не знал, кто именно и зачем. Он увидел только результат. Машину переключили в обратный режим. Вместо того чтобы собирать влагу из атмосферы и направлять её в реки, она начала высасывать воду из мира. Из рек, из озёр, из почвы, из воздуха. Медленно, но неотвратимо, как насос, который включили и забыли выключить.

Сначала обмелели ручьи. Потом реки начали сужаться и отступать. Фермеры копали колодцы глубже, но вода уходила быстрее, чем они успевали за ней тянуться. Деревья роняли листья и засыхали, не успев дать плодов. Озёра превращались в болота, потом в сухие впадины, потом в ямы, заполненные потрескавшейся глиной. Глина рассыпалась в пыль, а пыль уносил ветер.

Люди бежали, гибли, воевали за последние источники. Целые народы снимались с мест и уходили, надеясь найти где-нибудь воду. Не находили, разумеется. Потому что машина работала повсюду. Она высасывала влагу из всего континента одновременно, равномерно и беспощадно. Левиафаны укрылись под землёй, привязав себя к уцелевшим подземным родникам. И мир стал таким, каким мы его знаем. Океаном песка под тремя лунами.

И вот эта машина работает до сих пор, уже несколько тысяч лет. Она стоит в сердце Пустыни, в самом центре континента, и продолжает вытягивать из мира остатки влаги. Каждый год пустыня расширяется. Каждый год рек становится меньше. Каждый год источники пересыхают. И если её не остановить, однажды не останется ни капли воды. Вообще нигде. Древний механизм методично высасывал жизнь из этого мира — день за днём, ночь за ночью.

И до неё можно добраться. Пусть это сложно, смертельно опасно, на грани самоубийства, но возможно. Ведь это мёртвая полоса, территория, откуда не возвращаются контрабандисты. И всё же, там можно выжить, если знать как и если быть достаточно упрямым.

Вопрос в том, готов ли я пройти этот путь. Если мне это удастся, то права на ошибку у меня не будет. Необходимо будет узнать всю правду о машине, о дефиците воды, о монополии Императора.

Но это слишком опасные знания. На каждого кто подберётся к этой тайне слишком близко не просто объявят охоту. Многие из нашей компании и без того в розыске — это не новость. Но обладатель такой правды станет прямой угрозой самому императору, всей империи, всему текущему устройству мира…

И значит, мне нельзя уходить со всеми.

Я повернулся к рулевой рубке. Гелиос стоял у штурвала, Рагнар рядом, придерживаясь за переборку. Кашкай сидел у борта, обнимая сумку. Сульфур разглядывал горизонт, высматривая угрозы вдали.

Что ж, решение было рисковым, но самым логичным… без меня угроза для группы становилась всё-таки чуть ниже. Рагнар опытный капитан, Гелиос отлично владеет управлением этим кораблём, да и Барса с ребятами не подведут.

На душе правда скребли кошки. Потому что теперь предстояло бросить людей, которые стали мне ближе, чем любые коллеги из прошлой жизни. Бросить Рагнара, который называет меня «сынок» и смотрит так, будто я и вправду его сын.

И всё же решение было правильное. Правильные решения не обязаны быть приятными.

Шлюп снизился, проходя над барханами на высоте не больше трёх метров. Скорость была невысокой, Гелиос осторожничал, привыкая к управлению. Ниже барханов мелькала каменистая площадка, ровная и пустая.

Я подошёл к борту, перекинул ногу через край. Рагнар это увидел.

— Сынок? — голос капитана прозвучал резко, недоумённо. — Ты что делаешь?

Я перекинул вторую ногу и сел на борт, свесив ноги наружу. Ветер бил в лицо, песок хлестал по щекам. Внизу, в трёх метрах, мелькали песчасные волны, залитые лунным светом.

— Летите без меня! — крикнул я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я вас найду!

— Какого чёрта⁈ — Рагнар рванулся ко мне. — Стой! Не смей!

— Если мы все на одном корабле, нас сбивают одним залпом — и всё кончено! — я кричал, перекрывая гул кристаллов и свист Ветра. — За мной охотится слишком много разных сил! Не хотелось бы, чтобы и вас зацепили за компанию.

— Сынок, не надо! — Рагнар протянул железную руку, но не рискнул схватить меня за плечо. Лицо капитана было перекошено, и на нём теперь отображалось всё то, чего старый пират никогда не показывал: страх, боль, отчаянная любовь отца, который теряет сына.

Кашкай вскочил на ноги, только ожерелье зазвенело.

— Духи против! — заорал он. — Духи говорят, я должен идти с тобой, слышишь⁈

Сульфур смотрел на меня расширенными глазами и оторопело молчал. Не было ни заявлений о величии, ни наполеоновских тирад. И почему-то молчание Сульфура пугало больше, чем крики остальных.

Гелиос обернулся от штурвала. Глаза паладина встретились с моими. И в этих глазах, холодных и усталых, я прочёл понимание. Гелиос был воином. Он знал, что такое тактическое решение, принятое вопреки инстинкту самосохранения.

— Глядишь, и от тебя отстанут, святоша, — подмигнул ему я.

Паладин коротко кивнул, и этот кивок был весомее любых слов.

— Берегите себя, — бросил я и оттолкнулся от борта.

Полёт длился секунду, может, две. Ночной воздух свистнул в ушах. Песок ударил в ноги, колени подогнулись, и я покатился по бархану, набивая рот и нос песком. Перекатился дважды, трижды, остановился, распластавшись на склоне.

Поднял голову. Шлюп удалялся, мерцая голубыми кристаллами. Я услышал голос Рагнара, далёкий, почти растворившийся в ветре:

— Я найду тебя, сынок! Слышишь⁈ Найду!

Голубые огни становились всё меньше, пока не превратились в три тусклые точки на фоне звёздного неба. Потом исчезли за гребнем далёкого бархана.

Тишина. После грохота канонады, после лязга мечей и криков раненых, тишина пустыни обрушилась на меня, как ватное одеяло. Только ветер шуршал песком, и где-то далеко за спиной, на горизонте, тлело зарево горящего Порт-Каракума.

Из кармана высунулась акула. Чёрные глазки-бусинки уставились на меня с немым укором.

— Кули? — пискнула рыбёшка.

— Знаю, — ответил я, выплёвывая песок. — Глупое решение. Безумное, рискованное, на грани самоубийства. Но верное.

Акула фыркнула, что для существа размером с кулак выглядело довольно комично, и спряталась обратно.

Александр Сергеевич Ветров. Бывший менеджер среднего звена, нынешний демонолог, обладатель информации ценой в целый мир. Только что выпрыгнул из летящего корабля посреди ночной пустыни, бросив единственных людей, которых мог называть семьёй.

Один, избитый и исцарапанный, без воды, без еды, без нормального транспорта, с топором, ножом, арбалетом, двумя запечатанными демонами и рыбой в кармане. За спиной горящий город, впереди бескрайний океан песка, а где-то далеко, в сердце Пустыни, стоит машина, которую необходимо остановить.

Шансы выжить стремились к величинам, которые даже калькулятор отказался бы обрабатывать. Но шансы были, пока я жив и пока у меня есть ноги. А ноги у меня были, обе, и обе вполне работоспособны, если не считать ушибленного колена.

Пора было идти. И оставался лишь один вопрос: куда?

Голос Рагнара ещё звучал в ушах, далёкий и отчаянный. «Я найду тебя, сынок!» Найдёт. Если я буду жив, и он будет жив, и если мир к тому времени не закончится окончательно. Многовато условий для одного обещания.

Но дело было не в обещаниях. Дело было в том, что я соврал капитану. Соврал всем, и даже в какой-то момент мысленно врал самому себе. Сказал, что прыгаю ради минимизации рисков. Красивая формулировка, убедительная логика. Менеджерская такая, от которой пахнет конференц-залом и маркерными досками. Но правда была проще и отнюдь не такой возвышенной.

Я прыгнул ради кристалла.

Кристалл воды, который Марта забрала у меня сразу по возвращении из Храма и заперла в сейфе своей резиденции. Артефакт невероятной чистоты и мощи, без которого я был магом-калекой, привязанным к случайным лужам и речной влаге. С ним же я становился полноценным бойцом, способным вызывать воду из воздуха, формировать щиты, бить потоками, лечить раны. Без него предстоящий путь в сердце Пустыни превращался из безумной авантюры в гарантированное самоубийство.

Марта не отдала бы кристалл добровольно. К тому же, если уж на то пошло, свою часть сделки она честно выполнила, за кристалл предоставив нам убежище, кров и лечение для Рагнара. Только вот рекомендаций дать так и не успела, но спишем это на форс-мажор.

Однако сейчас её город горел, и в хаосе карательной операции перестали работать любые правила. Рагнар бы меня отговорил. Гелиос назвал бы мародёром. Кашкай сослался бы на духов, а Сульфур полез бы за мной и всё испортил. Поэтому я прыгнул молча, назвав команде причину, которая звучала благороднее настоящей.

В прошлой жизни я однажды написал докладную записку, в которой обосновал необходимость командировки в Петербург производственной надобностью. На самом деле мне нужно было забрать вещи из квартиры бывшей жены. Чувствовал я себя довольно гадостно, но начальство одобрило командировку, а я получил и вещи, и командировочные. Здесь принцип был точно такой же, только вместо командировочных на кону стояла моя жизнь. А если разобраться, то и не только моя.

До Порт-Каракума было, судя по всему, немногим больше километра. А имперские крейсеры, корветы, десант и сотня демонов никуда не делись. Кажется, ночка намечалась бурная. А если учесть, как она началась, продолжение должно было быть ещё занимательнее. Ну просто идеальный план на вечер четверга.

Я поднялся, отряхнул песок с куртки, проверил оружие и побежал к каньону.

Бежать по ночной пустыне с ушибленным коленом оказалось развлечением на любителя. Колено гудело при каждом шаге, а песок проваливался под ногами, превращая бег в подобие ходьбы по болоту. Зато ориентироваться не составляло труда.

Зарево горящего Порт-Каракума подсвечивало горизонт оранжево-красным, и каньон полыхал впереди, как гигантский факел, воткнутый в скальную породу. Дым поднимался чёрными столбами, закрывая луны, и по краям столбов плясали отсветы пожаров, превращая ночное небо в картину из кошмара о преисподней.

Канонада продолжалась. Залпы грохотали над каньоном с методичностью, которая говорила о том, что крейсеры перешли к планомерному разрушению города. Не точечные удары, не штурмовая поддержка десанта. Методичное уничтожение, квартал за кварталом, ярус за ярусом. Воронеж. Самара. Оренбург. Порт-Каракум. Список имперских «успехов» вскоре пополнится очередным мёртвым городом.

Я добрался до края каньона за двенадцать минут. Считал автоматически, привычка из прошлой жизни, когда засекал время на пробежках вокруг стадиона по вечерам. Тогда двенадцать минут бега заканчивались одышкой и стаканом кефира. Здесь они закончились видом, от которого захотелось развернуться и с удвоенной скоростью рвануть обратно.

Весь каньон Порт-Каракума был залит огнём от стены до стены. Пожар охватил все пять ярусов, и пламя поднималось от причалов до верхних балконов сплошной рыжей стеной, перехлёстывая через перила и карнизы, облизывая каменные стены, которые местами раскалились докрасна. Верёвочные мосты горели, как фитили, провисая и обрываясь, и горящие обрывки падали вниз, к реке, оставляя за собой дымные хвосты. Река внизу отражала огонь и казалась потоком расплавленного металла.

Крейсеры сменили позицию. Три из пяти зависли прямо над каньоном, заслоняя луны угловатыми корпусами. Бортовые орудия молчали, и это пугало больше, чем канонада. Молчание орудий означало, что артиллерийская обработка завершена и началась наземная фаза. Тотальная зачистка.

Два оставшихся крейсера патрулировали подступы к каньону, медленно двигаясь вдоль его кромки. Их прожекторы шарили по пустыне, вычерчивая белые конусы на песке. Один из лучей прошёл в тридцати метрах от меня, и я распластался на бархане, вжимаясь в песок, чувствуя, как мелкие песчинки забиваются в нос, в рот, за ворот куртки. Луч ушёл дальше, и я перевёл дух.

Спуск в каньон с верхнего края при нормальных обстоятельствах занимал часа полтора по петляющей тропе. При ненормальных обстоятельствах, когда тропа завалена обломками, а на каждом ярусе снуют имперские патрули, он мог занять целую вечность. Или закончиться на первом повороте арбалетным болтом в лоб. Нужен был другой путь.

Я вспомнил боковой спуск, которым пользовались контрабандисты. Кашкай показал мне его на второй день нашего пребывания в Порт-Каракуме. Откуда сам он о нём узнал, оставалось загадкой, и я не был уверен, что хочу знать ответ. Это была узкая расщелина в скале, которая вела от верхнего яруса почти до самой набережной, минуя центральные лестницы и охраняемые проходы.

Шаман называл её «дорогой духов» и утверждал, что нормальные люди ею не пользуются, потому что ширина расщелины в самых узких местах едва позволяла протиснуться боком. Я тогда посмеялся и сказал, что нормальных людей среди нас всё равно нет. Сейчас мне было не до смеха, но расщелина по-прежнему выглядела единственным разумным вариантом.

Я обогнул край каньона, стараясь держаться в тени скальных выступов. Прожекторы крейсеров шарили по пустыне, но патрульный корабль удалялся к северу, и у меня появилось окно в несколько минут. Вход в расщелину нашёлся быстрее, чем я ожидал: неприметная щель в скале, замаскированная нависающим козырьком. Если не знать, что она здесь, можно пройти мимо десять раз и ничего не заметить.

Я протиснулся внутрь. Камень сдавил плечи, и рукоять топора на поясе зацепилась за выступ. Пришлось выдохнуть, втянуть живот и протащить себя через узкое место рывком, чуть не ссадив сквозь одежду кожу на плечах. Арбалет за спиной упирался в стену, и я прижал его рукой, стараясь не зацепиться какой-нибудь выступающей частью.

Спуск по расщелине показался бесконечным. На самом деле он занял, наверное, минут двадцать, но каждая минута тянулась, как смоляная жвачка. В узком каменном коридоре жар от пожаров ощущался острее, воздух был горячим и сухим, пропитанным дымом, который заставлял глаза слезиться и горло саднить. Стены расщелины подрагивали от далёких взрывов, и с потолка то и дело осыпался гравий, больно стуча по макушке.

На середине спуска я едва не сорвался на особо крутом участке. Проскользил метра три вниз, громыхая оружием по валунам и чудом умудряясь не заорать от нахлынувшего страха и напряжения. Наконец ноги упёрлись в достаточно сносный выступ. Я замер, прижавшись к стене.

Каждый нерв в теле натянулся. Оказалось, я почти уже добрался до конца пути. И останавливаться было нельзя — отдохнём потом, кристалл важнее! Я перевёл дух и осторожно двинулся вперёд.

Расщелина вывела меня на уровень второго яруса, в переулок между двумя каменными зданиями. Одно из них горело, и жар от него был таким, что на противоположной стене трескалась штукатурка, отслаиваясь чёрными лоскутами. Под ногами хрустело битое стекло и каменная крошка. Воздух был густой от дыма, а видимость сократилась до десятка шагов.

Резиденция Марты располагалась на третьем ярусе, в двухстах метрах отсюда по горизонтали и на тридцать метров выше по вертикали. Всё это по горящему городу, в котором хозяйничают имперские зачистные отряды. В прошлой жизни путь на подобное расстояние показался бы смешным. Пройти от одного конца офиса до другого, поднявшись на пару этажей; сходить на улицу в курилку и обратно; добежать от метро до подъезда под дождём. Здесь каждый метр мог стоить жизни.

Я двинулся вдоль стены, стараясь не касаться обугленного здания. На перекрёстке остановился и выглянул за угол.

То, что я увидел, заставило меня стиснуть зубы. Имперцы…