Зал Совета располагался в самом сердце столицы, под главным куполом Императорского дворца, и попасть в него можно было только через три последовательных контрольных пункта, каждый из которых охранялся магами, не задававшими вопросов и не принимавшими объяснений. Зал был круглым, высоким, с куполом из полупрозрачного камня, сквозь который в ясные дни просачивался солнечный свет, окрашивая стены в тёплые медовые тона. Но сейчас свет шёл не от солнца.

Двенадцать кресел стояли кольцом, развёрнутые спинками к центру, и в каждое был вмонтирован кристаллический резонатор размером с кулак взрослого мужчины. Резонаторы гудели на низкой ноте, едва различимой ухом, но ощутимо отдающейся во всех костях, и от каждого вверх, к куполу, тянулись тонкие нити голубоватого света, сливавшиеся в единый широкий поток под самой вершиной. Оттуда свет возвращался обратно, рассеиваясь мягким столбом, который накрывал кольцо кресел и всех, кто в них сидел.

В центре кольца стоял длинный стол под толстым стеклом. Стекло было старым, чуть помутневшим по краям от веков службы, а сквозь него виднелось содержимое, от которого любого непосвящённого человека прошибло бы ледяным потом. В прозрачном желтоватом растворе, заполнявшем герметичную нишу стола, лежало тело.

Иссушенное, мумифицированное, с восковой кожей, натянутой на выступающие скулы и провалившимися глазницами. Руки мумии сложены были на груди, пальцы переплетены, и на безымянном пальце правой руки поблёскивала императорская печатка с солнцем и мечом, оригинал которой стоил дороже любого города в империи.

Его Величество Император. Тот, чьим именем зачитывались указы и назначались казни, чей профиль чеканился на монетах и высекался на фронтонах дворцов, за чьё здоровье ежегодно поднимали бокалы миллионы подданных.

Сотни лет назад Совет тихо избавился от него по итогам голосования, которое заняло меньше времени, чем последовавший за тем самый обыкновенный обед. Яд подействовал за считанные минуты, тело обработали для длительного хранения в тот же вечер, а на следующее утро Совет Двенадцати издал первый указ от имени покойника, и с тех пор уже не останавливался.

Тело являлось гарантией легитимности. Пока Император лежал здесь, в центре кольца, каждое решение Совета освящалось его присутствием, каждый закон скреплялся печатью его мёртвой руки, и ни один генерал, ни один губернатор, ни один фанатик из провинции не мог усомниться в том, что власть принадлежит короне.

Охрана каждого из трёх контрольных пунктов подтвердит: Его Величество на месте, приказ поступил лично от него. Мертвец правил империей надёжнее живого, потому что не имел ни амбиций, ни настроений, ни скверной привычки менять решения просто за завтраком или под влиянием новой фаворитки.

Двенадцать Старейшин сидели в креслах, и мягкий свет обволакивал их тела ровным потоком, проникая сквозь кожу, сквозь мышцы, до костей. Процедура обновления шла уже полчаса, и первые результаты были заметны невооружённым глазом.

Морщины на лбу Серафима, Великого Инквизитора, разглаживались одна за другой, кожа на скулах обретала упругость, которой у неё не было уже лет тридцать, а печёночные пятна на тыльных сторонах ладоней бледнели и сходили на нет. Суставы переставали ныть, приятное тепло разливалось по жилам, унося с собой накопленную за десятилетия усталость.

Серафим откинулся в кресле и вытянул длинные ноги, прикрыв глаза. В левой руке он держал бокал с густым красным вином, выдержанным в подвалах, о существовании которых знали только Двенадцать. Инквизитор пригубил, покатал глоток на языке и вздохнул с удовольствием. Процедура всегда приводила его в благодушное настроение, и даже язвительность временно уходила, уступая место расслабленности, в которой грозный Магистр Ордена экзекуторов напоминал сытого кота на подушке.

Напротив него Старейшина Ордена Золотых Весов хохотал, запрокинув голову, и тройной подбородок сотрясался в такт этому смеху. Глубокие складки на шее разглаживались прямо на глазах, маленькие жадные глазки щурились от удовольствия, а пухлые унизанные перстнями пальцы сжимали не бокал, а целую бутылку, из которой он время от времени отхлёбывал без церемоний.

— Клянусь казной империи, — прогудел он, утирая рот рукавом золотой мантии, — с каждым разом молодею лет на двадцать. Ещё пара процедур, и начну пощипывать молоденьких фрейлин!

— Ты и так не прекращал, — бросила Старейшина Ордена Хранителей Воды, единственная женщина в кольце. Ледяные голубые глаза её были полуприкрыты, но усмешка на тонких губах выдавала, что процедура действует и на неё. Кожа на руках, минуту назад покрытая старческими прожилками, стала гладкой и белой, и длинные пальцы, лежавшие на подлокотниках, выглядели теперь пальцами ухоженной тридцатилетней женщины, а не старухи, пережившей два столетия.

Старейшина Скрытых Летописцев протирал очки полой серого плаща и щурился на свет, струившийся из-под купола. Сухое лицо его с длинной седой бородой постепенно наливалось красками, даже борода потемнела на полтона.

— Необходимо зафиксировать дату и параметры, — пробормотал он, водружая очки обратно на нос. — Тридцать седьмая процедура за триста двенадцать лет. Интервал сократился до двадцати восьми лет, что на четыре года меньше предыдущего.

— Зафиксируй и выпей уже, зануда, — Серафим протянул ему бокал, не открывая глаз. — Тебе от цифр больше удовольствия, чем от вечной жизни.

Одиннадцатое кресло, между Хранителями Воды и Скрытыми Летописцами, занимал молодой мужчина с острым неспокойным взглядом, назначенный на место Константина всего неделю назад. Он сидел напряжённо, вцепившись в подлокотники, и тёплый свет, скользивший по его коже, вызывал у новичка не блаженство, а плохо скрытую нервозность, потому что процедуру он проходил впервые и ещё не привык к ощущению чужой энергии, текущей по венам.

Люциус — Верховный Паладин, а заодно и Главный Судья — занимал кресло справа от Серафима. Высокий, с военной выправкой и шрамом через всё лицо, он принимал обновление молча, сосредоточенно, без вина и без разговоров. Из всех Двенадцати Люциус единственный не расслаблялся во время процедуры, держал спину прямо и периодически прислушивался к гудению резонаторов с вниманием опытного солдата, который даже в тёплой ванне держит меч наготове.

Свет из-под купола пульсировал мерно, резонаторы гудели в ритме, вино лилось в бокалы, и Двенадцать Старейшин Империи проводили вечер так, как проводили его десятки раз за последние столетия. Миллионы их подданных наверху дрались за глоток воды, хоронили умерших от жажды и болезней детей и молились на портрет Императора, мумифицированный труп которого лежал в двух шагах от ног Двенадцати. Старейшин это не беспокоило. Их давно ничего не беспокоило, кроме графика следующей процедуры и качества вина.

Люциус открыл глаза и чуть подался вперёд в кресле. Что-то изменилось, и паладинское чутьё, вколоченное десятилетиями службы, уловило перемену раньше, чем разум успел её осмыслить. Гудение резонаторов стало плотнее, на четверть тона ниже, и свет из-под купола, до этого мягкий и рассеянный, начал сгущаться, наливаясь яркостью. Тепло, которое минуту назад приятно разливалось по телу, подступило к границе между комфортом и болью.

— Серафим, — Люциус повернул голову, и голос его прозвучал негромко, но отчётливо. — Ты чувствуешь? Поток идёт слишком плотно.

Серафим открыл глаза. Инквизитор нахмурился, прислушиваясь к собственным ощущениям, и бокал в его руке застыл на полпути ко рту. Свет, бивший из-под купола, за последние секунды сменил оттенок с мягко-золотистого на пронзительно-белый, и резонаторы загудели в полную силу, заглушая голоса и звон стекла. Серафим успел привстать, успел открыть рот, чтобы отдать команду, которую отдавать было уже некому и незачем.

Импульс обрушился разом. Энергия, рассчитанная на часовую процедуру постепенного обновления тканей, хлынула в зал целиком, в одну секунду вместо долгих шестидесяти минут. Поток, который должен был медленно и бережно восстанавливать каждую клетку в каждом стареющем теле, ударил лавиной, и резонаторы в креслах перегорели мгновенно. Хруст ломающихся кристаллов прокатился по залу так, будто кто-то огромный раздавил исполинским каблуком разом дюжину хрустальных люстр.

Люциус успел вскочить и сделать полшага к выходу, но на этом полушаге тело его выгнулось дугой, мышцы скрутило судорогой, и Верховный Паладин рухнул на мраморный пол, ударившись коленями с такой силой, что камень треснул.

Двенадцать тел отчаянно забились в судорогах. Белый слепящий свет лился из-под купола непрерывным потоком, уже не согревая, а выжигая; и кожа на лицах Старейшин вздулась мокрыми волдырями, лопавшимися один за другим. Серафим дёрнулся, выронив бокал, красное вино плеснуло на золотую мантию соседа и смешалось с бурой густой жидкостью, которая уже сочилась из трещин на коже Инквизитора. Рот его раскрылся в крике, но из горла вырвался только сиплый хрип, потому что голосовые связки обуглились раньше, чем звук успел оформиться.

Старейшина Золотых Весов повалился из кресла — грузное тело ударилось о мрамор, как мешок с мокрым песком. Перстни на его пальцах раскалились и металл впаялся в плоть, испуская тонкие струйки чёрного дыма.

Старейшина Скрытых Летописцев сидел неподвижно, откинувшись на спинку, борода его вспыхнула и свернулась рыжей головнёй, а очки оплавились на переносице, превратившись в бесформенный стеклянный наплыв.

Хранительница Воды зашлась беззвучным криком, и ледяные голубые глаза её лопнули, брызнув стекловидной жидкостью на побелевшие щёки. Новичок в кресле Константина даже не успел испугаться: голова его запрокинулась, рот раскрылся, и из глазниц повалил густой белёсый пар.

Длилось это четыре секунды, может пять. Через кристаллические резонаторы прошла энергия, которой хватило бы на столетие обновлений, и энергия эта, не встречая сопротивления перегоревших кристаллов, ударила напрямую в тела, превращая процедуру обновления вечной молодости в мгновенную казнь.

Одежда загорелась последней. Алый балахон Серафима и золотая мантия казначея, белая ряса паладина-судьи и серый плащ летописца; все двенадцать цветов власти, которые столетиями наводили ужас на империю, занялись разом, и едкий дым пополз по залу, затягивая купол грязной пеленой.

Двенадцать кресел стояли кольцом, и в каждом — или поблизости — скорчился обугленный остов того, что минуту назад было могущественнейшим человеком в империи, а теперь представляло собой головешку с оплавленными перстнями и рассыпавшейся в пепел мантией. Глаза у всех двенадцати были выжжены изнутри, и пустые чёрные глазницы смотрели в купол, откуда всё ещё сочился затухающий белый свет.

Толстое стекло над столом в центре кольца треснуло вдоль, одной длинной ровной трещиной от края до края, и желтоватый раствор просочился наружу, расползаясь по мрамору тонким ручейком. В трещине, сквозь помутневшее стекло, виднелось лицо Императора, и восковые губы его были растянуты так, что обнажились белоснежные зубы, крупные и ровные, сохранённые раствором не хуже, чем в день смерти.

Много столетий он лежал здесь, пока его убийцы зачитывали указы от его имени, пили вино и продлевали свои дряхлые жизни за счёт украденной воды. Много столетий лицо его хранило нейтральное посмертное выражение, подобающее монарху. И вот сейчас, когда трещина прошла по стеклу и раствор сдвинул тело на долю миллиметра, челюсть чуть опустилась, скулы разошлись, формируя жуткую торжествующую улыбка, будто мертвец по ту сторону стекла знал, что терпение рано или поздно вознаграждается, пусть даже через столько веков.

Дым медленно рассеивался под куполом. В зале Совета стало тихо, по-настоящему тихо, впервые за триста с лишним лет, потому что раньше здесь всегда кто-нибудь говорил, приказывал, смеялся или голосовал за чью-нибудь смерть. Двенадцать обугленных тел, двенадцать кресел, расставленных кольцом вокруг стола, но уже лишившихся обладателей… и труп Императора посередине, скалящийся белоснежными зубами в потолок.

Империи больше некому было отдавать приказы.

Я очнулся на каменном полу зала, мокром и холодном, и первые несколько секунд не мог понять, где заканчивается иллюзорная равнина с рекой и мхом на скамейке и начинается реальность с трубами, сферой и гулом. Голова раскалывалась, в ушах стоял звон, а печать на предплечье жгла так, будто все пять лучей решили напомнить о себе одновременно.

Гул. Вот что было не так. Машина, замолчавшая после запечатывания Стража, снова работала, только звук изменился. Раньше он был монотонным и фоновым, к нему привыкаешь через минуту и перестаёшь замечать. Сейчас гул нарастал, поднимался откуда-то из-под пола, из самых недр комплекса, и стены зала вибрировали в такт, мелко подрагивая.

— Эй! — Гелиос тряс меня за плечо, и хватка у воина была такой, что на коже наверняка останутся синяки на пару недель. — Очнулся наконец! Тут паршиво! Пол мокрый!

Я сел и посмотрел вниз. Паладин не преувеличивал. Из стыков между белыми плитами пола сочилась вода, не капала и не тянулась тонкими ниточками, а именно сочилась, выступая широкими тёмными пятнами, которые на глазах сливались в лужи. Плиты потемнели, подошвы моих ботинок стояли в воде по щиколотку, и уровень рос с каждой секундой.

С потолка сорвалась крупная капля и шлёпнулась мне на лоб. Потом ещё одна. Я задрал голову: потолок зала, который совсем недавно был сухим, покрылся конденсатом, и тяжёлые капли срывались вниз всё чаще и чаще. По стенам, вдоль руновых символов, которые по-прежнему горели бирюзовым, ползли ручейки, набирая силу и скорость.

Сфера в центре зала больше не вращалась. Она висела неподвижно, и свечение сменило цвет с бирюзового на ослепительно белый, пульсирующий в ритме, от которого перехватывало дыхание.

— Вода возвращается, — я произнёс это вслух, и собственный голос показался мне чужим на фоне нарастающего грохота. Машина перестала забирать. Сфокусированный импульс, который я направил на Совет Двенадцати, выжег контур обратной связи, и теперь система работает так, как была запрограммирована изначально, до реверса. Не высасывать, а отдавать. Тысячелетиями накопленная воды хлынула обратно, в трубы, в каналы, в толщу земли, в мир, который столько веков изнывал от жажды.

В трубах над головой что-то загрохотало. Глухой утробный рёв прокатился по всей системе, от тонких трубок до толстенных магистралей в потолке, и стены задрожали так, что посыпалась пыль. Одна из труб в дальнем углу зала лопнула, и оттуда ударил фонтан, мощный и холодный, окативший Сульфура с ног до головы. Лучник взвизгнул и отскочил, поскользнулся на мокром полу, шлёпнулся на задницу и тут же вскочил обратно, отплёвываясь.

— Великий Сульфур протестует! — заорал он, стряхивая воду с лица. — Великого Сульфура не предупредили о водных процедурах!

— Уходим! — рявкнул Гелиос. — Немедленно, пока эта дыра не затоплена по самую крышу!

Вода прибывала с пугающей скоростью. Когда я поднялся на ноги, она доходила до середины голени, и уровень рос на глазах. Из-под плит лилось, из стен сочилось, с потолка текло ровными потоками, и гул труб превратился в непрерывный рёв.

Паладин одной рукой подхватил меня под локоть, а второй — Кашкая за воротник, и поволок к выходу, потому что ноги мои слушались примерно так же, как офисное кресло на сломанных колёсиках, а шаман всё никак не мог договориться с духами. Несломленный воитель был мокрый насквозь, бледный и злой, шрам на лице побелел от холода, а вода стекала по белым волосам за воротник.

— Шевелись, Ветров! — прорычал он мне в ухо, перекрикивая грохот. — Героически тонуть в подвале я не собираюсь! Не для того я пережил двенадцать лет в Ордене!

Мы бежали по коридору обратно, к пандусу, и с каждым шагом вода поднималась выше. Плиты под ногами стали скользкими, Кашкай дважды грохнулся, пока Сульфур перехватил его за куртку и не потащил за собой. Шаман не сопротивлялся, он бормотал что-то о духах, которые предупреждали, что вода придёт, и что духи просили передать, что были правы, и пусть все это запомнят.

— Духи предупреждали! — верещал Кашкай, перебирая ногами по колено в потоке. — Духи категорически настаивали на том, чтобы мы захватили лодку!

— У нас нет лодки! — рявкнул Гелиос, не оборачиваясь.

— В том-то и проблема!

Пандус, по которому мы спускались, превратился в водопад. Вода текла по нему сверху вниз, навстречу нам, и подниматься по мокрому пологому склону с уклоном градусов в двадцать оказалось задачей, для которой в прошлой жизни я бы нанял подрядчика. Ноги разъезжались, пальцы цеплялись за гладкие стены и соскальзывали, но мы карабкались по этому проклятому пандусу, задыхаясь, матерясь и хватая друг друга за одежду, чтобы не съехать обратно.

Только Сульфур, который по необъяснимой причине как правило ухитрялся оказаться впереди, когда дело касалось бегства, уже вылез на верхний уровень и оттуда вопил что-то ободряющее и совершенно бесполезное.

Гелиос втащил меня на последний метр подъёма одной рукой, с такой силой, что я едва не влетел лбом в стену.

— Благодарность паладину можешь выразить позже! — бросил он, не останавливаясь. — В форме организации свидания с Лерой!

Я не стал отвечать, потому что дыхание кончилось ещё на середине пандуса, а остатки сил уходили на то, чтобы переставлять ноги. Зал, через который мы пробегали на пути к машине, уже стоял в воде по щиколотку, и воды всё прибывало из-под пола, из стен, отовсюду. Белые стены комплекса, простоявшие тысячелетия в абсолютной сухости, блестели от влаги и покрывались потёками.

Длинный прямой коридор к выходу затопило по колено, и мы бежали, разбрызгивая воду, а поток становился сильнее, напирал сзади и подталкивал вперёд. Кристалл за пазухой пульсировал, отзываясь на каждую молекулу хлынувшей из резервуара воды, и печать на предплечье жгла так, что хотелось содрать рукав и окунуть руку в струящийся под ногами поток, впрочем тогда меня бы уж наверняка снесло течением.

Свет. Дневной, серый, тусклый — обычный свет Мёртвых Земель показался впереди, в проёме выхода, и я никогда в жизни, ни в прошлой, ни в нынешней, не радовался серому цвету так сильно.

Мы вывалились из комплекса мокрые, задыхающиеся и облепленные белёсой пылью, которая размокла и превратилась в липкую пасту. Вода текла из дверного проёма за нашими спинами ровным потоком, растекаясь по серому песку и впитываясь мгновенно, жадно, потому что земля глотала влагу, не останавливаясь, боясь, что отнимут снова.

Я согнулся пополам, упёрся ладонями в колени и попытался отдышаться. Лёгкие горели, в глазах плыли чёрные пятна, сердце колотилось где-то в районе горла, но мы выбрались. Из подземного зала, из затопленного коридора, из здания, которое на глазах превращалось в фонтан.

Из кармана раздалось возмущённое «кули!», и мокрая акулья морда высунулась наружу, глазки-бусинки сверкнули укоризненно. Рыбёшка была насквозь промокшая, и это обстоятельство, судя по её виду, оскорбляло пустынную песчаную акулу до глубины акульей души, потому что песчаные акулы воду не любят.

— Извини, — прохрипел я, вытаскивая её из кармана. — Но сейчас ты мне нужна.

Земля под ногами дрогнула с гулким подземным рокотом, который поднялся из глубины и прокатился по равнине, заставив песок подпрыгнуть и осесть. Из трещин в белых стенах комплекса ударили новые потоки, и здание, тысячелетиями стоявшее посреди серой пустыни безупречно чистым и сухим, выглядело теперь так, будто его воткнули в центр водопада.

Нужно было подняться выше и оглядеться.

Пошарив в мокром кармане, я сунул акуле кусок вяленого мяса (теперь скользкий и размякший), которым запасся ещё с крейсера и носил в боковом кармане на всякий случай, потому что жизнь научила двум вещам: акула без еды превращается в проблему, а карман без мяса превращается в повод для акулы превратиться в проблему. Рыбёшка сожрала подачку не поморщившись, облизнулась шершавым язычком и преданно уставилась на меня.

— Давай, малышка, — я подбросил её вверх.

Акула кувыркнулась в воздухе и начала расти. Секунда — с собаку. Две — с верблюда. Три — и над нашими головами нависла десятиметровая громадина с пастью, полной зубов размером с кулак, и из этой пасти раздался рёв, от которого Сульфур присел и закрыл уши ладонями:

— КУЛИ-КУЛИ-Ы-Ы!!!

— Запрыгиваем! — заорал я, не дожидаясь, пока все успеют оглядеться и осознают происходящее, потому что вода из комплекса текла всё сильнее, а земля дрожала всё чаще.

Акула распахнула пасть. Знакомая темнота, знакомый запах рыбьих внутренностей, после затопленного подземелья почти уютный. Мы забрались внутрь, все четверо, акула сомкнула челюсти и рванулась вверх, набирая высоту.

И тут произошло что-то новое. Видимо акула так впечатлилась происходящим вокруг, что решила поделиться своими впечатлениями с пассажирами. Часть жесткой шкуры вместе с мышцами и рёбрами вдруг посветлела и стала почти прозрачной, открывая обзор, я увидел то, что происходило внизу; и на несколько секунд забыл, как дышать, потому что Мёртвые Земли просыпались прямо у нас на глазах.

Серый песок, мертвенно-серый, цвета старой золы, который тянулся до горизонта ровной безликой равниной, быстро темнел. Не весь разом, а пятнами, полосами, целыми участками, и я понял, что это не песок меняет цвет, а влага проступает из-под земли, пропитывая каждую песчинку. Сухой мёртвый грунт жадно впитывал возвращённую воду, и от поверхности поднимался лёгкий белесый пар, клубящийся над песком призрачными столбами.

Из трещин в скалах, окружавших комплекс, били источники. Не тоненькие ручейки, а полноценные водяные столбы, ударявшие вверх на пару метров, разбрасывая брызги и пену, и вода от них растекалась по серому песку, впитывалась и тут же выступала снова, потому что земля не успевала проглатывать то, что лилось из недр.

А на горизонте, на северо-западе, где серая дымка всегда размывала границу между землёй и небом, происходило нечто, чего Мёртвые Земли не видели сотни, а может и тысячи лет: там клубились, стремительно сгущаясь, тёмные грозовые тучи. Набухшие влагой, они наползали на горизонт тяжёлой лиловой стеной, и в их глубине мигали отсветы молний; далёкий гром докатывался до нас приглушённым раскатом, и это был первый звук извне, который я слышал в Мёртвых Землях за всё время пребывания здесь, потому что до этого дня тишину нарушали только наши голоса.

Акула приземлилась на возвышении, разжала пасть, и мы выкатились на мокрый песок — по-настоящему мокрый, потому что Мёртвые Земли, которые сутки назад были сухими и безжизненными, пропитались влагой так, что подошвы ботинок оставляли чёткие следы, и в каждом отпечатке тут же собиралась лужица.

Воздух изменился, это чувствовалось это с первого вдоха: тяжёлый сухой воздух, столько дней давивший на грудь и сушивший горло, стал влажным и прохладным, насыщенным запахами, которых тут не было несколько тысячелетий. Пахло мокрой землёй, озоном от далёких молний и чем-то ещё, свежим и незнакомым, для чего в языке Пустоши, наверное, не существовало слова, потому что никто из живущих никогда не встречал такого аромата.

Гелиос стоял рядом, задрав голову к тучам. Сцепил руки на рукояти меча, вогнанного в песок, смотрел в небо и молчал, а щёки его были мокрыми, и я не мог определить, от брызг это или от чего-то другого, так что решил не присматриваться.

Кашкай упал на колени. Просто подкосились ноги, и шаман рухнул прямо в мокрую грязь, запрокинул голову к небу и заплакал, открыто и не стесняясь; слёзы текли по его небритым щекам и мешались с каплями, которые начали падать сверху, потому что первые за тысячелетия грозовые облака Мёртвых Земель подошли ближе, и дождь, настоящий дождь, начал накрапывать, редкий и крупный. Каждая капля, ударяясь о влажный песок, оставляла свой уникальный след, и эти следы множились, сливались, покрывая равнину рябой сеткой.

— Духи поют, — прошептал Кашкай, прижимая ладони к вискам. Лицо его было мокрым от слёз и от дождя, и улыбка, расплывшаяся по губам, выглядела одновременно безумной и счастливой. — Впервые за всё время духи поют, Александр, все разом, я слышу их, они ликуют, они рыдают от радости, потому что вода вернулась, и мир снова будет зелёным!

Он вскинул на меня заплаканные глаза, полные такого восторга, что мне на секунду стало неловко, потому что восторг этот был адресован мне, а я был всего лишь бывшим менеджером в мокрой куртке с акулой в кармане.

— Я знал! — выдохнул Кашкай. — Я с первого дня знал! Ты станешь Богом Дождя! Духи говорили, я не верил, а они оказались правы!

Гелиос, стоявший чуть в стороне, мокрый от макушки до ботинок, фыркнул так громко, что в другое время звук перекрыл бы любой разговор.

— Ага, богом, — буркнул паладин, скрещивая руки на груди. — Богом «золотого дождя».

Я молча врезал ему кулаком в плечо. Не сильно, но ощутимо, и Гелиос дёрнулся, потёр ушибленное место и скривился, но промолчал, и в уголке рта мелькнуло нечто, отдалённо похожее на улыбку, которую паладин немедленно задавил усилием воли.

— Смотрите, друзья мои! — Сульфур вскочил на ближайший камень, торчавший из мокрого песка, и воздел руки к небу с торжественностью, от которой даже грозовые тучи, кажется, притормозили. — Узрите же величие момента! Великий император Сульфур даровал жизнь целому континенту! Пусть летописцы запишут этот день золотыми буквами на страницах истории! Сульфур Великодушный! Сульфур Дождеватель! Сульфур Водовозвращатель!

— Нарекатель хренов, — проворчал Гелиос, но голос его был очень тихим, и за ворчанием слышалось то же понимание, что настигало сейчас каждого из нас: мы только что совершили нечто, масштаб чего не укладывался в голове.

Дождь усилился. Капли падали чаще и тяжелее, серый песок под ногами превращался в тёмную липкую грязь, и впервые в жизни грязь под ботинками казалась мне прекраснее любого мраморного пола.

В прошлой жизни я ненавидел дождь. Промокший костюм, испорченная причёска, забрызганные ботинки, опоздание на совещание из-за пробок на мокром шоссе. Здесь, посреди континента, который тысячелетиями умирал от жажды, дождь был не погодным явлением, а событием библейского масштаба, и я стоял под ним, подставив лицо каплям, ощущая каждую из них на коже, прохладную и настоящую, и кристалл Воды за пазухой пульсировал голубым, а печать на предплечье впервые за долгое время перестала жечь, словно пять лучей тоже радовались воде.

Радость длилась минуты три. Потом Сульфур, всё ещё стоявший на камне, прищурился и вытянул руку к горизонту, туда, откуда наползали тучи, и лицо его разом посерьёзнело.

— Корабли, — голос лучника утратил всякую торжественность. — На северо-западе. Много.