Мне понадобилось секунд десять, чтобы разглядеть. Далеко, на самой границе видимости, под тяжёлым грозовым небом ползли чёрные точки. Одна, две, пять, десять. Угловатые силуэты с характерными очертаниями: тёмные борта, обшитые металлом, орудийные стволы, торчащие из бойниц, и бортовые огни, различимые даже сквозь пелену дождя.

Десять имперских крейсеров шли плотным строем, и в центре, крупнее и массивнее остальных, двигался флагман.

— Десять, — подтвердил Сульфур, и в голосе не было ни намёка на «нарекания», ни самодовольства. — Боевое построение «Клин». Флагман в центре, шесть крейсеров по бортам, три на прикрытии сзади. Идут прямо на нас.

Гелиос выпрямился и посмотрел на строй. Ладонь на рукояти меча сжалась.

— Нам конец, — голос паладина был ровным, без драмы и без надрыва, просто констатация факта. Он за свою жизнь повидал достаточно боевых построений, чтобы отличить безнадёжную ситуацию от просто скверной. — Десять «Карающих» против четверых пехотинцев без корабля. Даже и не знаю, как из этого выкрутиться.

Гелиос перехватил меч поудобнее и встал рядом с Сульфуром. Лицо паладина было спокойным, сосредоточенным, и выражение читалось однозначно: если придётся умереть, то стоя и с оружием в руках, а не на коленях в мокром песке.

Кашкай поднялся, вытирая лицо; кажется, духи у него в голове, секунду назад ликовавшие, притихли.

Я мысленно перебирал варианты, и вариантов не было. Кристалл Воды за пазухой, дождь, льющий с неба, песчаная акула в кармане — на десять крейсеров, каждый из которых мог разнести нас одним залпом. И пять запечатанных сущностей под чёрной печатью. Почему, кстати, пять? Шу, Левиафан, Ракшас и Страж… откуда же взялся четвёртый луч?

Даже странно, но я лишь сейчас задался этой мыслью. Четвёртый луч прорезался и проступил на коже после гибели Константина. Но что же он запечатал я так и не удосужился поинтересоваться. Мысленно проклиная всё на свете, свою забывчивость в особенности, я потянулся к нему… Луч отозвался странно. Не болезненной, почти незаметной пульсацией. Сконцентрировавшись, я призвал пленённого этим лучом обитателя.

Пахнуло ветром. Полупрозрачная — не дымная, как Шуссува, а словно сотканная из клочков тумана, птица размером с горного орла на моей прежней родине — распахнула почти невидимые крылья и беззвучно заклекотала, запрокинув изящную, но однозначно хищную голову к облакам. Вестник! О таких я читал в легендах в старых рукописях, когда ещё копался в каюте Рагнара — безвестный новичок в этом мире.

Почти легендарное существо, способное лететь быстрее ветра и при этом не быть замеченным, ибо его фактически невозможно обнаружить… И никаких приказов с момента пленения я ему, конечно же, не отдавал. Потому что Вестник предусмотрительно затаился и сидел тихо. Что ж, не удивительно, что корабли Империи настигли теперь нас с такой точностью. Удивительно только, что они не сделали этого раньше.

— Сгинь, нечисть, — только и сумел шикнуть я. И Вестник тут же растворился, послав по Печати лёгкую волну пульсирующего тепла.

В прошлой жизни, когда переговоры заходили в тупик окончательно и бесповоротно, я обычно предлагал перенести встречу на следующую неделю. Здесь следующей недели вполне могло и не быть. Разве что того же Вестника послать к Рагнару за помощью… Впрочем, боюсь, даже с такой скоростной «голубиной почтой» подмога не поспеет.

И тут из-за скальной гряды, окаймлявшей комплекс с востока, вылетел корабль.

Не крейсер и вообще не военное судно; тяжелый и неповоротливый технический шлюп, один из тех, какими непременно оснащают крейсеры про запас, например, на случай необходимости ремонта корпуса прямо в воздухе. Потрёпанный кораблик с помятыми бортами и залатанным парусом, который трепетал на ветру. Три кристалла Ветра на днище гудели с натужным подвыванием, корпус кренился на правый борт, и общее впечатление было таким, будто кто-то поднял в воздух старый амбар на воздушных шариках и запустил его против ветра.

Шлюп развернулся над нашими головами, борт мелькнул на расстоянии нескольких метров, и с палубы спрыгнула знакомая фигура. Загорелое лицо, хищный профиль, чёрные глаза, в которых горел безрассудный огонёк. Левая рука, заканчивающаяся обрубком в кожаном чехле, и ифритский клинок на поясе, источавший знакомое жаркое марево.

Эмир приземлился на мокрый песок, ловко спружинил ногами и расправил плечи. Окинул взглядом воду, хлещущую из трещин в скалах, тучи, ползущие по небу, и дождь, барабанящий по песку. Потом перевёл взгляд на десять имперских крейсеров, надвигающихся с северо-запада, и на лице его расплылась широкая белозубая ухмылка, от которой любой здравомыслящий человек сбежал бы в противоположном направлении, потому что Эмир из Стамбула улыбался так только в двух случаях: когда ему было весело и когда ему было страшно, и оба случая заканчивались чьей-нибудь кровью.

— Я пришёл спасти спасителя! — заорал авантюрист, перекрикивая гром, дождь и грохот источников. — Запрыгивайте, водомерки пустыни!

Ни у кого, даже у Сульфура не нашлось ни малейших возражений.

Первый крейсер открыл огонь без предупреждения, без сигнальных ракет и без традиционного требования сдаться, которое империя обычно соблюдала хотя бы для проформы.

Залп ударил по комплексу, скрывавшему в глубине чудодейственную машину, едва не погубившую этот мир. Обломки белого металла полетели во все стороны, один кусок размером с кулак просвистел над головой Кашкая, и шаман нырнул лицом в мокрый песок с проворством, которому позавидовала бы любая песчаная ящерица. Второй снаряд врезался в основание белого комплекса, выбив облако пыли и синтетической крошки, и здание, простоявшее тысячелетия в абсолютной неприкосновенности, содрогнулось от удара.

— На борт, живее! — заорал Эмир, но я уже не слышал его, потому что внутри меня поднялось нечто, не имеющее отношения ни к страху, ни к адреналину, а связанное напрямую с водой, которая сейчас пропитывала каждый квадратный метр Мёртвых Земель и продолжала прибывать из подземного резервуара.

Я поднял правую руку, и земля ответила.

Из трещин в породе, из щелей между камнями, из мокрого разбухшего песка рванулась вода. Не ручейками и не фонтанами, а сплошной стеной, которая выросла перед нами за полторы секунды и встала вертикально: плотная, непрозрачная, высотой с трёхэтажный дом. Кристалл Воды за пазухой полыхнул так, что сквозь ткань куртки пробился столб голубого света, а печать на предплечье отозвалась жаром пяти чёрных лучей, и вся масса воды загустела, уплотнилась, превратившись из жидкости в нечто среднее между студнем и бетоном.

Следующий же залп пришёлся в водяную стену. Но снаряды вошли в толщу воды и увязли, потеряв скорость и импульс, как мухи в смоле. Я видел их сквозь полупрозрачную массу: тёмные болванки, застывшие в голубоватой вязкой толще на расстоянии вытянутой руки от наших голов. Один, два, пять… семь снарядов повисли в водяном щите, утратив убойную силу, и через секунду вода выплюнула их наружу, вниз, на мокрый песок, где они упали безвредными кусками металла.

Сульфур стоял рядом со мной и смотрел на стену воды, закрывавшую нас от артиллерии имперского флота. Он, может, и хотел бы наречь происходящее чем-нибудь величественным имени себя-великого, но щит из воды высотой в три этажа, останавливающий корабельные снаряды, в его послужном списке явно не значился.

Гелиос стоял немного правее, мокрый, в забрызганном грязью и изорванном одеянии, с обнажённым мечом, и смотрел на водяную стену молча. Клинок, раньше принадлежавший Константину, подрагивал в опущенной руке, и впервые за весь наш путь, за все месяцы совместных скитаний, побегов и драк, на лице Гелиоса отражалось потрясение, простое и незамутнённое.

Паладин видел, как вода слушается одного взмаха руки, видел снаряды, увязшие в жидком щите, и выражение его лица говорило яснее любых слов: до этой минуты Гелиос не понимал, что именно означает быть сильнейшим магом Воды за последние несколько тысячелетий. А вот теперь понял.

Крейсеры перестроились. Шесть кораблей из десяти развернули борта, открывая полный артиллерийский залп, и орудийные стволы нацелились на водяной щит, а три корабля прикрытия начали обходить нас с флангов. Флагман, массивный и тёмный, завис в центре строя; на его палубе суетились фигуры, готовившие что-то, чего я пока не мог разглядеть за дождевой пеленой.

— Они берут в кольцо! — Сульфур, забравшийся на один из обломков, вытянул руку к горизонту. — Три крейсера обходят слева, ещё три справа! А водяная стена прикрывает только спереди!

Он был прав. Щит закрывает нас с северо-запада, но фланги открыты, и через минуту имперские корабли зайдут с боков, и никакая стена не поможет против перекрёстного огня с трёх направлений. В прошлой жизни на курсах кризисного управления нам объясняли, что когда проблема приходит с одной стороны, это задача, а когда с трёх одновременно — это повод обновить резюме. Резюме обновлять было некогда и не для кого, поэтому я сделал единственное, что пришло в голову: мысленно потянулся к печати и позвал Левиафана.

Не приказал, не потребовал, а именно позвал, потому что за время нашего непростого знакомства, начавшегося с попытки взаимного уничтожения, между мной и древним элементалом установилось нечто, отдалённо напоминающее уважение. Левиафан не любил людей и имел на то веские основания, но подчинялся печати и, кажется, начал находить определённое мрачное удовольствие в том, чтобы наблюдать, как его новый хозяин влипает в передряги — одна другой масштабнее.

Печать вспыхнула, жар прокатился по руке до плеча, и из глубины пяти чёрных лучей поднялся отклик: холодный, тяжёлый, древний. Левиафан почувствовал, что вода вернулась, что Мёртвые Земли пропитаны влагой от поверхности до скальных пород, и пришёл на зов с готовностью хищника, которому наконец-то вернули охотничьи угодья.

Земля в полукилометре от нас вздыбилась. Мокрый песок лопнул, разлетелся в стороны, и из-под него ударил водяной столб толщиной не меньше чем корпус крейсера. Столб рос, набирал массу, и внутри него заворочалось нечто огромное, текучее, пронизанное сотнями янтарных огоньков, каждый из которых был глазом.

Левиафан выбрался на поверхность, и даже сквозь грохот артиллерии и шум дождя я услышал, как Кашкай за моей спиной тихо охнул и прошептал что-то, адресованное духам, причём тон шамана не допускал двойного толкования: духи должны были срочно объяснить, почему не предупредили.

Древний элементал не имел постоянной формы и не нуждался в ней. Левиафан был водой, всей водой вокруг себя. И сейчас, когда воды в Мёртвых Землях стало больше, чем за последние тысячелетия, размеры его превосходили всё, что я видел раньше. Громада текучей массы поднялась над равниной, затмив ближайший крейсер, и янтарные глаза, разбросанные по всему объёму казавшегося нереальным тела, уставились на имперский строй с древним спокойным любопытством голодного существа, которому только что накрыли стол.

Левиафан обогнул имперское построение с левого фланга, двигаясь с неожиданной для своей массы скоростью, и ударил.

Водяное щупальце толщиной с корабельную мачту хлестнуло по первому крейсеру, как раз заходившему на манёвр. Удар пришёлся по днищу, и шесть кристаллов Ветра, державших корабль в воздухе, не выдержали. Три погасли мгновенно, ещё два задребезжали и захрипели, выплёвывая искры.

Крейсер класса «Карающий» — двести тонн тёмного металла и дерева, накренился на правый борт под углом в сорок пять градусов. С палубы посыпались фигуры, цепляясь за поручни, за такелаж, за что угодно, но корабль уже заваливался. Корпус треснул в средней части с протяжным скрежещущим стоном, какой бывает только тогда, когда ломается нечто неимоверно прочное, и обе половины рухнули вниз, подняв фонтаны мокрого песка. Кристаллы Ветра, высвободив накопленную энергию, полыхнули голубыми вспышками, и обломки разлетелись по равнине, дымясь и шипя под дождём.

Один крейсер из десяти. Оставалось ещё девять. Но предстояла им не битва, а катастрофа для Империи; потому что ни один адмирал в имперском флоте не готовил своих людей к бою с водяным элементалом размером с небольшую гору, поднявшимся из-под земли посреди территории, которая ещё вчера была самой сухой точкой на континенте.

Левиафан развернулся и ударил снова, на этот раз по паре крейсеров, державшихся рядом. Щупальца хлестнули по бортам, вода забила в бойницы, заливая орудийные расчёты, и один из кораблей, получив удар в корму, потерял управление и врезался в соседний. Металл заскрежетал, кристаллы Ветра на обоих судах замигали, борта сцепились, и связка из двух искорёженных крейсеров медленно начала снижаться, теряя высоту и волоча за собой шлейф обломков.

На флагмане включили что-то. Я не сразу понял, что именно, потому что взгляд был прикован к Левиафану и терпящим крушение крейсерам, но кристалл Воды за пазухой дёрнулся так резко, что я невольно прижал к нему ладонь. Кристалл не просто пульсировал; казалось, он верещал, заходился бешеной вибрацией, какой я не ощущал ни разу за всё время владения артефактом, и это могло говорить лишь об одном: впереди угроза, огромная и знакомая.

Столб белого пламени упал с неба.

Не с неба, конечно, а с флагмана, с носовой орудийной платформы, где массивная кристаллическая установка, размером превосходившая любое бортовое орудие, выбросила вертикальный луч, который обрушился вниз, нацеленный точно в меня. Белый свет, ослепительный и жгучий, прорезал дождевую завесу, испаряя капли на лету, и воздух на пути луча задрожал и мгновенно стал безжизненным, наполнив пространство острым запахом озона.

Я уже видел подобный свет, когда Совет Двенадцати принял решение уничтожить Липецк. И потом, когда этот же треклятый Совет проводил процедуру обновления. Только тогда энергия резервуара хлынула в зал с двенадцатью креслами и превратила бессмертных старцев в обугленные головешки. А луч флагмана был всего лишь младшим братом того потока, уменьшенной копией, но даже копия могла выжечь площадку размером с городской квартал.

Луч падал, и у меня оставалась секунда, может полторы, прежде чем белое пламя доберётся до земли — и от нашей группы останутся лишь дымящие силуэты на мокром песке. Думать было некогда, анализировать нечего, и тело сработало раньше разума: я вытянул обе руки навстречу потоку и потянулся к нему магией, всей силой Кристалла и всей мощью пяти запечатанных сущностей.

Кристалл отозвался мгновенно, и я понял. Луч был водой. Вода, доведённая до плазменного состояния, перегретая и сжатая до такой плотности, что перестала быть жидкостью и стала оружием. Древняя технология создателей машины, тоже вывернутая наизнанку и приспособленная для убийства. Совет Двенадцати не только продлевал себе жизнь за счёт украденной воды, но и вооружал ею свои корабли, превращая источник жизни в инструмент уничтожения. Логично и омерзительно.

Но вода в плазменном состоянии всё ещё остаётся водой. А вода подчиняется мне.

Луч встретил невидимое сопротивление в пяти метрах над моей головой и замер, будто упёрся в невидимый щит. Белое пламя, которое секунду назад неслось вниз с энергией, достаточной для уничтожения небольшого города, остановилось, задрожало и начало изгибаться. Я стиснул зубы, кровь хлынула из носа от напряжения, печать на предплечье обожгла кожу так, что запахло палёным, и лучи на ней, все пять, полыхнули разом.

Я перехватил поток и развернул его.

Белый столб описал плавную дугу в воздухе, изогнулся и ушёл обратно, в сторону имперского строя, набирая скорость. Луч ударил в ближайшую группу крейсеров, пробил борт первого насквозь, прошёл через весь корпус и вышел с другой стороны, вонзившись во второй. Оба корабля загорелись мгновенно, кристаллы Ветра перегорели от энергетического импульса, и горящие остовы начали падать.

Третий крейсер, шедший позади, попытался уклониться, но луч, теряя мощность, всё же зацепил его по касательной. Бортовая обшивка лопнула, из пробоины вырвался столб пара, и корабль, лишившийся половины кристаллов, пошёл к земле по крутой нисходящей траектории, волоча за собой чёрный хвост дыма.

Четыре крейсера уничтожены, три покалечены. Семь из десяти. Больше половины флота за минуту боя.

Сульфур, сидевший за грудой обломков и наблюдавший за происходящим, медленно опустил лук и присвистнул. Долгий протяжный свист, в котором не было ни бравады, ни обычного самолюбования, только откровенное изумление.

— Сульфур даже представить не мог, что обретёт столь могущественных слуг, — пробормотал лучник, и голос его, обычно заполнявший любое пространство до отказа, прозвучал негромко, почти задумчиво.

Оставшиеся два крейсера и флагман попятились, даже не пытаясь держать строй. На палубах виднелись фигуры, метавшиеся от борта к борту, и даже с такого расстояния я различал в их движениях паническую суету людей, которые пришли на охоту и обнаружили, что дичь умеет стрелять в ответ.

Левиафан, оставшийся на левом фланге, навис над двумя подбитыми, сцепившимися бортами крейсерами, и добивал их, методично ломая корпуса водяными щупальцами; янтарные глаза его горели ровным безразличным светом, и от этого становилось особенно жутко.

— На борт!!! — повторно проорал Эмир, свешиваясь с борта технического шлюпа и размахивая рукой. — Живо, пока они не очухались!

К голосу авантюриста, а заодно и к гласу разума — стоило прислушаться. Я забрался на шлюп последним; Кашкай подал мне руку, вцепившись в мой рукав с силой, которую трудно было заподозрить в тощем шамане с размокшим «Гнездом Духов» на голове.

Палуба шлюпа раскачивалась под ногами, три кристалла Ветра на днище гудели натужно, и вся конструкция внушала примерно столько же доверия, сколько резиновая лодка в открытом океане. Но мне не нужна была палуба для опоры, мне нужна была высота для обзора.

Я встал на борт, одной ногой упёршись в поручень, другой в бочку, привязанную к мачте, и закрыл глаза…