Мир взорвался белым, потом чёрным, потом снова белым, и знакомая мучительная боль прокатилась от макушки до пяток — та, что приходила при каждом запечатывании, только на этот раз к ней примешалось кое-что новое: чувство глубокого застарелого одиночества, которое не принадлежало мне, а пришло извне и лишь на секунду стало моим.

Потом вода вокруг потеряла плотность, утратила волю и хлынула вниз, подчиняясь закону гравитации. Я рухнул на каменный пол зала, обдав брызгами ближайшие трубы, и несколько секунд лежал лицом вниз, кашляя, отплёвываясь и пытаясь вспомнить, как дышать воздухом, а не водой.

Страж стоял в пяти шагах от меня, всё ещё сохраняя человеческий силуэт, но неподвижный. Кристаллическое тело перестало переливаться, голубоватый свет внутри погас, и фигура застыла, оплывая по краям.

Левая рука моя горела, но отнюдь не фигурально — жар от печати прожигал рукав куртки. Я с трудом поднял предплечье к глазам и увидел то, чего боялся, но ожидал. Пятый чёрный луч проступил на коже рядом с четырьмя предыдущими, чёткий и свежий. Солнце с девятью лучами, пять из которых теперь были закрашены. До конца осталось всего четыре.

Александр Сергеевич Ветров. Бывший менеджер среднего звена, нынешний коллекционер запечатанных сущностей. Пять из девяти, больше половины. Впрочем, арифметику можно отложить на потом, потому что «потом» наступило раньше, чем я рассчитывал. Перед глазами поплыло, каменный пол качнулся, голоса Сульфура и Гелиоса, звавшие меня, утонули в нарастающем гуле, и я провалился в темноту, глубокую и вязкую, которая не была ни сном, ни обмороком, но чем-то средним.

Темнота отступила не сразу, а постепенно и нехотя, цепляясь за сознание, не желая уходить. Сознание возвращалось рывками: сначала ощущение собственного тела, потом звуки, затем запах, и вот на этом месте я окончательно понял, что сошёл с ума, потому что пахло… мокрой травой.

Не раскалённым воздухом Пустоши и не песком, а именно травой, свежей и влажной, пропитанной утренней росой; и запах этот был настолько забытым, настолько невозможным, что первые несколько секунд я лежал неподвижно, боясь открыть глаза и обнаружить, что обоняние меня обманывает.

Когда же я всё-таки разлепил веки, надо мной висело небо — не серое и не выжженное, а нормальное голубое небо с редкими облаками, подсвеченными снизу розоватым утренним светом. Я лежал на спине, и подо мной действительно была трава. Густая, зелёная, мягкая трава, которая щекотала шею и кончики ушей, а подошвы моих ботинок впервые за полгода жизни в этом мире упирались не в песок и не в камень, а во влажную податливую землю.

Я сел и огляделся; дыхание тут же перехватило, хотя дышать здесь было легче, чем где бы то ни было за всё моё пребывание на этой планете.

Равнина тянулась во все стороны, зелёная, ровная, только на горизонте поднимались пологие холмы. Справа от меня протекала река, широкая и неторопливая, с тёмной прозрачной водой, над которой стелился утренний туман. Деревья росли по берегам, невысокие, раскидистые, с густыми кронами, и листва на них была такой яркой, что глаза заслезились с непривычки, потому что полгода в Пустоши приучают к оттенкам серого и жёлтого, и мозг разучивается обрабатывать зелёный цвет в подобных масштабах.

Туман полз над рекой медленно и лениво, цепляясь за прибрежные кусты. Воздух был прохладным и сырым, и с каждым вдохом в лёгкие проникала влага, которой здесь было столько, что хватило бы напоить население трёх имперских городов. Где-то в кронах пели птицы — негромко и беззаботно, и от этих звуков, от этого неба и этого запаха внутри поднялась тупая ноющая боль, не физическая, а какая-то другая, от которой сжимается горло и хочется отвернуться, чтобы никто не увидел лица.

Мир, который был, стоял передо мной, залитый утренним светом, пропитанный водой до последней травинки, и это был тот мир, который Левиафан показывал мне обрывками воспоминаний: реки, сады, дети, купающиеся в озёрах. Только сейчас я не просто видел картинку, а стоял в ней, и трава под ботинками была мокрой, и воздух пах жизнью, а не смертью.

Разумеется, это не может быть реальностью. Тело моё лежит на каменном полу зала, Кашкай с Гелиосом наверняка пытаются привести меня в чувство, а Сульфур уже нарёк мой обморок например «Великой жертвой во имя…». Значит, это сон, но сон подозрительно детальный и связный. В обычных снах ботинки не промокают от росы, и лёгкие не заполняются влажным прохладным воздухом с такой лёгкостью, что если вдохнуть поглубже — с непривычки закашляешься.

Я встал, отряхнул колени и пошёл к реке, потому что идти больше было некуда, а чистая река в мире, умирающем от жажды, притягивает взгляд так, что невозможно отвернуться, даже если понимаешь, что она ненастоящая.

На берегу, на каменной скамье, врытой в землю, сидел человек. Скамья была старой, поросшей мхом по ножкам, и выглядела так, будто простояла здесь не одно столетие. Человек на ней выглядел соответственно, хотя и не настолько древним. Коротко стриженные седые волосы, худое лицо с глубокими морщинами, светлый халат из знакомого синтетического материала, бледно-голубой с белыми вставками на плечах. На левой стороне груди виднелась эмблема: кристалл в круге лучей.

Учёный из белого комплекса, оператор системы, Страж, чьё сознание я только что запечатал, сжав кулак вокруг пульсирующего ядра в толще водяного тела.

Он смотрел на меня без удивления и без враждебности. Усталая ироничная полуулыбка, с которой пожилой профессор встречает студента, забредшего не в ту аудиторию. Руки его лежали на коленях, и пальцы были обычными, человеческими, без кристаллического блеска и без внутреннего свечения. Здесь, в этой виртуальной копии прошлого, Страж снова выглядел тем, кем когда-то был: уставшим немолодым человеком в рабочей одежде.

— Сядь, — пригласил он обычным человеческим голосом, хрипловатым и негромким, однако от этого стало не по себе сильнее, чем от ледяной телепатии в зале. — Ноги-то небось не держат.

Я сел рядом на скамью. Камень был прохладным и шершавым, и мох под пальцами ощущался мягким и влажным. Детализация иллюзии поражала: либо система хранила в памяти каждую молекулу прежнего мира, либо мозг мой достраивал картину сам, заполняя пробелы из собственных воспоминаний о земных парках и скверах.

— Это память машины, — произнёс Страж, угадав мои мысли или, что вероятнее, просто прочитав их, потому что мы находились внутри его сознания, а в чужом сознании приватность не предусмотрена. — Система записывала состояние мира — каждый цикл. Температуру, влажность, плотность растительного покрова, глубину рек, состав почвы. Миллионы параметров, по которым можно восстановить картину с точностью до отдельного листа на дереве.

Он кивнул на реку, где туман постепенно рассеивался, обнажая противоположный берег с рощей низкорослых деревьев.

— Последний снимок «живого» мира. Сделан за сорок лет до полного обезвоживания южных регионов. Тогда ещё были реки, трава, такой вот утренний туман. Через двадцать лет от этого места осталась лишь сухая канава в песке.

Я молчал, потому что слова застревали где-то на полпути между мозгом и языком. Вместо этого я смотрел на реку, на траву, на облака — и пытался представить, каково это: жить в мире, где вода течёт сама по себе, бесплатно и бесконечно, и никто не дерётся за глоток из фляги. В прошлой жизни, на Земле, я принимал это за данность. Открыл кран, набрал стакан, выпил, забыл. Здесь стакан чистой воды стоит дороже золота, а что такое открыть кран никто не знает уже невесть сколько веков.

— Ты мне чуть голову не оторвал, — заметил я наконец, решив начать разговор с констатации факта, поскольку дипломатия в данных обстоятельствах выглядела бы неуместно.

Страж пожал плечами. Жест получился усталым и равнодушным, но в глубине его тёмных глаз мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее сожаление.

— За последние пятьсот лет в хранилище трижды пытались проникнуть. Первый раз отряд имперских магов — два десятка человек, хорошо вооружённых и уверенных в себе. Я убил их за минуту. Второй раз это были разведчики Совета, четверо. Их я убил за десять секунд. Третий раз какой-то одиночка, бродяга с киркой и факелом, который заблудился в подземельях и набрёл на дверь случайно. Его я просто вытолкнул наружу, он не представлял угрозы.

Страж помолчал и посмотрел на свои руки, лежащие на коленях.

— А потом пришёл ты. Маг Воды с кристаллом и печатью, которая пахнет запечатанными сущностями, и не просто какими-нибудь мелкими бесами, а Левиафаном.

— Левиафан был не самым приятным знакомством в моей жизни, — признал я. — Впрочем, ты тоже не подарок.

Полуулыбка на лице Стража стала чуть заметнее.

— Я охранял хранилище, потому что верил: люди снова придут и снова украдут воду. Тысячу лет я наблюдал, как машина работает, и слушал гул труб, и ждал, что кто-нибудь явится и снова нажмёт кнопку «реверс». Совет Двенадцати именно это и сделал, когда перенастроил систему. Это были двенадцать учёных из моей же лаборатории — и они проголосовали за то, чтобы изменить направление потока и превратить машину, которая поила мир, в машину, которая мир убивает.

Голос его стал глуше, и морщины на лице прорезались резче.

— Мы строили систему восемьдесят лет. Три поколения инженеров. Я был в последней группе; дежурные операторы, те, кто следил за работой и корректировал параметры. Когда Совет принял решение о реверсе, я отказался выполнять приказ. Меня отстранили. Коллеги ушли, кто-то на восток, кто-то на юг. А я остался при машине, потому что не мог её бросить, ведь это было наше детище, плод колоссального труда многих мудрых… а ещё потому что надеялся, что Совет одумается.

Он криво усмехнулся.

— Совет не одумался. Совет обнаружил, что сфокусированный поток энергии из резервуара можно направить на живое тело и обновить его целиком: каждую клетку, каждый орган. Они назвали это «процедурой обновления» и стали проводить её регулярно, раз в несколько десятилетий, чтобы поддерживать свои собственные тела в рабочем состоянии. Вода целого континента, превращённая в персональный медицинский аппарат для двенадцати стариков.

— Они не просто продлевали себе жизнь, — продолжил Страж. — Они выстроили вокруг этого целую систему власти. Бессмертные правители, которые живут веками, а подданные верят, что это «благословение Света» или «Божественная благодать». Никто не задаёт вопросов, потому что тот, кто задаёт вопросы, исчезает. Маги Воды исчезают первыми, потому что маг Воды при достаточной силе способен перехватить контроль над системой. Именно поэтому Совет истреблял твой род, именно поэтому империя охотится за каждым носителем водяной стихии.

Я вспомнил слова Гелиоса о двенадцати именах и развесистых титулах, вспомнил ритуал в зале с обсидиановым солнцем, двенадцать молодых магов, принесённых в жертву, чтобы Старейшины могли протянуть ещё пару столетий. И девушку с веснушками, которая шептала «это такая честь» за секунду до того, как ей выжгли душу.

— Они превратили целый континент в батарейку, — проговорил я. — Миллионы людей живут в пустыне, дерутся за каждый глоток, рожают детей, которые никогда не увидят дождя, и всё это ради того, чтобы двенадцать стариков раз в полвека залезали в эту чудо-ванну и выходили из неё помолодевшими.

— Не раз в полвека, — поправил Страж. — Раньше хватало одного раза в сто лет. Потом интервал начал сокращаться, тела стали изнашиваться быстрее, энергии требовалось больше. Последние триста лет процедура проводится каждые тридцать-сорок лет, и каждый раз машина забирает из мира столько воды, что ещё один источник пересыхает навсегда. Обратная связь: чем старше Совет, тем чаще обновление; чем чаще обновление, тем меньше воды, чем меньше воды, тем быстрее умирает мир.

— И тем быстрее изнашиваются тела, — закончил я, потому что логика этого порочного круга была знакома мне ещё по корпоративным бюджетам: когда расходы растут быстрее доходов, банкротство неизбежно, это лишь вопрос времени.

Страж кивнул.

— Ты понимаешь быстрее, чем я ожидал.

— Я менеджер. Был. Деградирующие метрики и экспоненциальный рост затрат при убывающей ресурсной базе — это первое, чему учат на курсе корпоративных финансов. Правда, там речь шла о квартальных бюджетах, а не о судьбе цивилизации, но принцип примерно тот же.

Страж посмотрел на меня с выражением, которого я сначала не понял, а когда понял, слегка опешил, потому что это было любопытство, чистое и неподдельное, какое бывает у учёного, столкнувшегося с явлением, не укладывающимся в привычную модель.

— Странный ты маг, — произнёс он. — «Менеджер». Я не знаю этого слова на здешнем языке. Но, похоже, оно обозначает человека, который считает монеты и командует теми, кто работает руками.

— Примерно, — согласился я. — С поправкой на то, что монеты я считал чужие, а руками не работал вообще никто, потому что все сидели за компьютерами. Впрочем, это долгая история, и рассказывать её здесь, на берегу реки, которая перестала существовать несколько тысяч лет назад, было бы странно даже по моим меркам.

Я хотел добавить ещё что-то, кажется, собирался спросить о механизме перехвата управления машиной, потому что список дел из пяти пунктов никуда не исчез и пункт первый по-прежнему требовал конкретики, но в этот момент картинка дрогнула.

Не так, как дрожит воздух над раскалённым песком, а иначе, глубже. Зелёная равнина пошла рябью, горизонт мигнул и раздвоился, деревья на противоположном берегу потеряли очертания и на мгновение превратились в размытые пятна цвета, а река подёрнулась чёрно-белой рябью, какая бывает на экране старого телевизора, потерявшего сигнал.

Через секунду всё вернулось на место, но ощущение стабильности исчезло, и иллюзорный мир вокруг стал хрупким, ненадёжным, готовым рассыпаться от неосторожного движения.

— Что это? — я вскочил со скамьи и огляделся, потому что рябь пошла снова, и на этот раз не только картинка дрогнула, но и земля под ногами потеряла плотность, на долю секунды став мягкой и зыбкой, и подошвы ботинок провалились сквозь траву в пустоту.

Страж тоже встал. Лицо его изменилось: усталая ирония пропала, уступив место выражению, в котором я безошибочно прочитал тревогу, острую и мгновенную, так выглядит человек, услышавший пожарную сирену в здании, откуда нет запасного выхода.

— Машина, — голос его стал жёстким. — Внешний сигнал. Кто-то активировал протокол обновления.

Рябь прошла по небу, разорвав облака на полосы, и голубой цвет побледнел до белёсого, потом вернулся, потом побледнел снова. Река за спиной загудела, набирая скорость течения, туман, мирно таявший над водой минуту назад, начал закручиваться в узкие быстрые спирали.

— Процедура обновления? — я развернулся к Стражу, и внутри всё похолодело, потому что смысл слов дошёл раньше, чем прозвучал ответ. — Прямо сейчас? Совет запустил обновление?

Страж кивнул; лицо его побелело так, что стало одного цвета с халатом.

— Машина переходит в режим сфокусированного потока. Центральный резервуар начинает перенаправлять накопленную энергию по протоколу, заложенному Советом тысячи лет назад. Система выполнит команду автоматически, мой контроль над ней утрачен с того момента, как ты меня запечатал. Некому остановить процесс, некому скорректировать параметры. Машина сделает то, что запрограммирована делать: соберёт максимум энергии из резервуара и выстрелит сфокусированным лучом туда, где ждут Двенадцать.

Равнина вокруг нас рябила и подёргивалась, иллюзорный мир распадался на куски. Деревья на том берегу побледнели, стали полупрозрачными, и сквозь них проступили контуры каменных стен зала, труб и вращающейся сферы. Два мира наложились друг на друга: зелёное прошлое и мёртвое настоящее, переплетённые в мерцающей нестабильной мозаике.

— Совет сделает всё, чтобы прожить ещё сотню лет, — Страж смотрел на распадающуюся иллюзию, и голос его звучал тихо и горько. — Запустили процедуру удалённо, из своих башен в столице. Двенадцать стариков, которые не знают, что хранитель системы больше не контролирует резервуар, что маг Воды с пятью запечатанными сущностями стоит в сердце их бессмертия и держит руку на рубильнике, которого они даже не видят.

Мысль оформилась мгновенно, чётко и холодно, без колебаний и без внутренних совещаний. Машина собирает энергию для обновления Совета. Энергия идёт из резервуара, из украденной воды целого континента, а Совет ждёт её на другом конце, готовый впитать и обновиться, как делал десятки раз за последние столетия. Двенадцать дряхлых тел, открытых потоку, доверяющих системе, которая никогда их не подводила.

Вот только система теперь подчиняется мне. Печать на предплечье горит пятью лучами, и Страж, бывший оператор и последний рубеж защиты — запечатан в ней рядом с Левиафаном и остальными. Я контролирую резервуар. Я контролирую поток. И если Совет открыл свои тела для приёма энергии, ожидая целительную дозу, а получит вместо неё полную мощь машины… машины, которая тысячелетиями высасывала воду из целого мира!

В прошлой жизни однажды заказчик подключил тестовый сервер к промышленной базе данных и запустил скрипт обновления с правами администратора, не проверив параметры. Через сорок секунд база перестала отвечать, через две минуты упал весь кластер, а заказчик до конца дня объяснялся с руководством на тему «почему не надо было жать кнопку „обновить всё“».

Здесь ситуация была похожей, только вместо базы данных «обновления» ждали двенадцать бессмертных старцев, которые уже нажали кнопку, и не подозревали, что на другом конце провода сидит новый администратор, у которого совсем другие планы.

— Значит, вместо вечной жизни они обретут смерть, — проговорил я, и голос мой прозвучал ровно и спокойно, хотя сердце колотилось так, что отдавало в виски. — Врубай на полную мощность!