Удар песка по шкуре отозвался внутри глухим рокотом, нас расшвыряло по стенкам акульего брюха. Кашкай заорал — надо полагать, для храбрости — звук этот перекрыл даже рёв урагана снаружи. Акула ввинтилась в вихрь, и тело её завибрировало от напряжения, мышцы под кожей ходили волнами. Песок скрежетал по шкуре, и я почувствовал, как громадина набирает скорость, прокладывая себе дорогу сквозь стену вращающегося песка.

Длилось это секунд пятнадцать, может двадцать. Потом скрежет стих, вибрация ослабла, и акула выскользнула на ту сторону бури, как пробка из бутылки.

Ощущение полёта сменилось ощущением стремительного снижения, почти пике, затем акула без предупреждения остановилась и разжала пасть. Мы вывалились наружу и оказались на краю чего-то, от чего у меня перехватило дыхание.

Посреди ровной серой равнины зиял провал диаметром не меньше километра, уходящий вертикально вниз. Стены его были гладкими, сложенными из окаменевшего песка, сквозь который местами проступал металл. Не рудные жилы, не ржавые обломки, а именно металл, матово поблёскивающий, с аккуратными швами и заклёпками, словно под коркой песка пряталась обшивка гигантского механизма. На дне, километрах в полутора под нами, пульсировало ровное голубоватое свечение, и от каждого импульса по стенкам провала пробегала едва заметная рябь.

Там, внизу, стоит машина, которая убивает этот мир.

В прошлой жизни я однажды заглянул в шахту лифта с верхнего этажа высотки, когда техник забыл закрыть дверцу. Двадцать два этажа вниз, бетонные стены, на дне — тусклая лампочка. Ощущение было жутковатое. Здесь глубина была раз в сто больше, а вместо лампочки внизу пульсировало нечто, от чего зависела судьба целого континента.

— Это оно, — прошептал Кашкай, и шёпот его унёсся в глубину испуганным эхом. — Духи проснулись. Они кричат. Не разберу, что именно, но кричат.

Сульфур подошёл к краю провала, заглянул вниз и присвистнул.

— Нарекаю эту яму Великим Колодцем Сульфура, — объявил он, впрочем, без обычного апломба. Даже Сульфур, видимо, понимал, что нарекать «колодцем» дыру километрового диаметра несколько самонадеянно.

Я повернулся к акуле. Громадина уменьшилась до карманных размеров и сидела на песке, переваривая съеденное и явно гордясь совершенным подвигом — короче, очень довольная собой.

— Кули, — обратился я к ней, подбирая рыбёшку на ладонь. — Нам нужно спуститься вниз. Можешь прогрызть дорогу в стене?

Акула оценила размеры провала, покосилась на меня и утвердительно пискнула.

Я подбросил её. Акула раздулась до прежних размеров, грузовой вагон на плавниках завис над краем провала, распахнул пасть и снова произнёс:

— Фурю.

Мы залезли. Пасть сомкнулась, и акула нырнула в стену провала.

Челюсти вгрызались в окаменевший песок с хрустом и скрежетом, от которого закладывало уши. Внутри нас мотало из стороны в сторону, и на каждом повороте наклонного тоннеля, который акула прогрызала в толще стены, Гелиос беззвучно ругался, изо всех сил стискивая то кулаки, то зубы — борясь с дурнотой. Шаман вцепился в свою сковороду, прижал её к груди и вопил, перемежая крик воззваниями к духам, которые, по его словам, все до единого уже покинули его навсегда, отрёкшись от такого безумного подопечного.

— Достойный путь Великого Сульфура к Центру Мира! — прокомментировал лучник, ухитряясь сохранять величественную осанку, несмотря на то что его болтало по акульему брюху, как горошину в консервной банке. — Однажды барды сложат об этом путешествии песни!

— Барды сложат песни о том, как четверо идиотов залезли в рыбу и поехали в ней под землю, — простонал Кашкай между воплями. — И это будет комедия!

Гелиос мельком глянул на него, но промолчал. Ему явно было не до едких комментариев.

Тоннель уходил вниз под углом, извиваясь и петляя. Акула прогрызала породу с упорством промышленного бура, и позади нас оставался тоннель с оплавленными, отполированными зубами стенами. Иногда челюсти наталкивались на металл, и тогда скрежет становился нестерпимым, а всё тело акулы содрогалось от усилия. Но металлические плиты всё же поддавались, пусть и медленнее, чем слежавшийся песок.

Спуск занял минут двадцать, хотя мне показалось, что прошёл целый час. Наконец скрежет прекратился, движение замедлилось и акула остановилась. Тело её расслабилось, мышцы перестали ходить волнами, и наступила относительная тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Кашкая и утробным урчанием акульего пищеварения.

Пасть вновь разжалась.

Мы выкатились наружу, на этот раз оказавшись на гладком металлическом полу; и несколько секунд просто лежали, приходя в себя. Потом я поднял голову и огляделся.

И забыл, как дышать.

Мы находились в широком высоком коридоре с арочным потолком и стенами из светлого металла, покрытого тонкой вязью символов. Но не это заставило меня замереть. Коридор был целым. Стены не обрушились, пол не потрескался. За тысячи лет, которые этот комплекс провёл под землёй, в нём не появилось ни единой трещины.

По стенам горели светильники. Матовые панели, установленные в металле без всяких признаков швов через равные промежутки, излучали мягкий немигающий холодный свет. Свет, который горел здесь, вероятно, с того дня, как последний учёный покинул свой пост, а мир наверху тем временем превращался в пустыню.

А ещё был звук. Низкий, ровный, на грани слышимости гул, который ощущался скорее телом, чем ушами. Насосы. Где-то в глубине комплекса работали насосы. Тысячи лет автономной работы, без ремонта и без единого оператора. Технология, создатели которой давным-давно превратились в прах, продолжала функционировать с методичностью, от которой становилось не по себе.

В прошлой жизни я проводил трудовые будни в здании, где кондиционер ломался каждую вторую неделю, а лифт застревал между этажами раз в месяц. Здесь инженеры построили систему, которая пережила гибель цивилизации и продолжала перемалывать мир в песок, не нуждаясь ни в ком и ни в чём. Если бы мой бывший начальник увидел такой уровень автоматизации, он бы уволил весь отдел технической поддержки.

— Духи вернулись, — Кашкай медленно поднялся на ноги и прислушался. — Кажется, говорят, что успели умереть — и теперь вновь ожили. Они в ужасе. Говорят, это место старше их памяти. Говорят, отсюда идёт боль, которую они чувствовали всегда, с самого рождения.

Гелиос встал, опираясь на стену, и осмотрелся. Боль и дурнота ушли на второй план, потому что паладин увидел то, что увидели все мы. Место, которое не должно было существовать, но существовало и работало.

Сульфур открыл рот, набирая воздуха для очередного нарекания, но осёкся. Видимо, даже у лучника хватило чутья понять, что нарекать своим именем колыбель мировой катастрофы не стоит.

Мы двинулись вперёд по коридору. Шаги гулко отдавались от металлических стен, и эхо убегало вдаль, как будто предупреждая кого-то о нашем приближении. Голубые светильники горели ровно, и в их свете на полу не было ни пылинки. За тысячи лет здесь не скопилось ни грязи, ни паутины, ничего из того, что обычно выдаёт запустение. Неизменным оставался только ровный бесстрастный гул насосов.

Первое тело мы обнаружили за поворотом.

Человек сидел за пультом управления, откинувшись на спинку каменного кресла. Точнее, не человек, а то, что от него осталось. Мумия, высушенная до состояния пергамента, в истлевших лохмотьях, которые когда-то были одеждой. Кожа на лице натянулась на кости и приобрела цвет старой кожаной сумки. Глазницы были пусты, рот приоткрыт, и на лице застыло выражение, которое могло означать что угодно: отчаяние или смирение, или всё это вместе.

Руки мумии лежали на консоли. На приборной панели перед ней мерцали яркие индикаторы, реагирующие на какие-то процессы, которые продолжались глубоко внутри комплекса. Оператор умер прямо здесь, так и не встав из-за пульта. Машина продолжала работать без него.

— Не трогайте ничего, — предупредил я, хотя никто и не собирался.

Второе тело лежало дальше, в дверном проёме, ведущем в соседнее помещение. Этот учёный, или кем бы он ни был, не дошёл до выхода нескольких шагов. Упал лицом вниз, вытянув руку вперёд, как будто тянулся к чему-то или к кому-то. Одежда на нём истлела до нитей, а в скрюченных пальцах правой руки был зажат свёрнутый кусок пергамента.

Я присел на корточки и осторожно, стараясь не повредить хрупкую находку, вытащил пергамент из мёртвых пальцев. Пальцы хрустнули, Кашкай отшатнулся, шипя сквозь зубы. Вот уж не замечал за ним раньше подобной брезгливости… Пергамент был сухим, ломким, но текст на нём сохранился, потому что воздух внутри комплекса был таким же мёртвым и неподвижным, как и тысячи лет назад.

Развернув хрупкое полотно, я с жадностью всмотрелся в текст.

Почерк был мелким, аккуратным, написанным рукой, которая не дрожала, хотя имела для этого все основания. Язык я узнал: те же символы, что и в дневнике из исследовательского комплекса на пути сюда. К счастью, благодаря Левиафану и его «урокам» в Храме Утопленников, я мог их читать.

— «Зря мы поверили Совету», — прочитал я вслух, и голос мой гулко разнёсся по коридору, отскакивая от стен, которые слышали эти слова впервые за тысячелетия. — «Теперь машину уже не остановить. Простите нас».

Эхо затихло. Ровный безразличный гул насосов продолжался. Голубые светильники горели, как горели всё это время, освещая коридоры, по которым некому было ходить, и пульты, за которыми некому было работать. Мумия у консоли продолжала смотреть в приборную панель пустыми глазницами, и индикаторы перед ней всё мерцали и мерцали, отсчитывая столетия.

Тысячи лет назад этот человек, или его коллега, написал просьбу о прощении и умер, сжимая её в руке. А вот машина, которой он управлял, работает по сей день. Она высосала из мира реки и озёра, превратила цветущий континент в бесконечный океан мёртвого песка, и ей было всё равно, просят за неё прощения или нет. Потому что машины не прощают; но они и не виноваты. Они просто работают.

Я свернул пергамент и спрятал его за пазуху, рядом с дневником и кристаллом Воды.

— «Теперь машину уже не остановить», — повторил Кашкай, и в голосе его не было ни шутовства, ни блаженной улыбки. — Ветров, ты это слышал? Её создатели считали, что остановить нельзя.

— Создатели ошибались, — ответил я, выпрямляясь. — Они же ошиблись, когда поверили Совету; значит вероятно, что ошиблись и в этом.

— А если не ошиблись? — тихо произнёс Гелиос.

— Тогда у нас проблема, — я посмотрел на паладина. — Но проблемы для того и существуют, чтобы их решать. В прошлой жизни мне однажды заявили, что квартальный план невыполним. А я его взял — и выполнил. Правда, чуть не уволили, но это уже детали.

— Что такое «квартальный план»? — без особого интереса уточнил Гелиос, не рассчитывая, кажется, на ответ. Но в уголке его рта мелькнуло нечто, при большом воображении сходящее за тень усмешки.

Я посмотрел вглубь коридора, туда, где голубые светильники уходили в бесконечность и откуда доносился мерный гул зловещей машины.

Пора было идти дальше. Пора было узнать, можно ли остановить то, что не остановили даже те, кто это создал.

Из кармана высунулась акула. Рыбёшка осторожно обнюхала воздух, пискнула и спряталась обратно. Даже Кули, похоже, понимала, что дальше будет только сложнее.

Что ж, впереди лежал рабочий комплекс цивилизации, которая уничтожила сама себя. Впереди ждала машина. Но позади, наверху, за стеной песчаной бури, остался Рагнар, который — единственный из всех — мог отвести в случае беды крейсер обратно в жилые земли; остались Эмир и удалые кочевники, для которых просто не хватило место в этом «самом весёлом», как сказал бы Эмир, приключении; там осталась лекарка Лера, несколько необычным способом, но всё же нашедшая путь пригласить нелюдимого Гелиоса на свидание…

Там, за нашими спинами, лежал мир, ради которого стоило рискнуть всем.

Коридор казался бесконечным. Иногда он сворачивал под прямым углом, за которым следовали несколько пологих ступеней и следующий коридор, не отличимый от предыдущего. Эдакое подобие винтовой лестницы, высеченной в толще крепостной стены, окружающей замок: сам замок и двор внутри, а ты идёшь и идёшь, не зная, когда закончится путь. Так что времени на размышления у нас было предостаточно.

Примерно на четвёртом или пятом пролёте я услышал, что Гелиос что-то тихо ворчит себе под нос. Неужели несгибаемого паладина утомил долгий путь по однообразным проходам? Но тут Гелиос вдруг остановился… и с размаху врезал кулаком в ближайшую переборку. Металл загудел, костяшки лопнули, и из рассечённой кожи на пальцах брызнула кровь, но паладин, кажется, даже не почувствовал боли. Он стоял, прижав лоб к переборке, и тяжело дышал, раздувая ноздри.

— Свидание, — процедил он с интонацией, с которой другие произносят ругательства. — Она украла мой меч и хочет, чтобы я пригласил её за это на свидание. А я даже не успел её ударить.

— Ты бы и не ударил, — заметил я. — Ты ведь паладин, а не дебошир в кабаке.

Гелиос медленно повернул голову и посмотрел на меня. В глазах его плескалась такая буря противоречий, что я мысленно порадовался отсутствию в этом мире психотерапевтов, потому что любой из них при виде этого взгляда мгновенно ушёл бы на пенсию.

— А она просто делает свою работу, — добавил я примирительно. — Между прочим, жизнь тебе спасла. Второй раз мы её в нужный момент не вызовем, а ты снова полезешь на амбразуру, снова получишь по рёбрам и снова будешь подыхать на палубе вопреки всем нашим усилиям, и как бы мы ни хотели тебе помочь. Так что, может статься, свидание не худшая цена за возможность дышать?

Паладин ничего не ответил. Досадливо стряхнул с костяшек алые капли и вновь монотонно зашагал вперёд, демонстрируя всем желающим свою широкую несчастную спину. Кашкай, наблюдавший за этой сценой, поравнялся со мной, хихикнул и прошептал:

— Духи подсказывают, но я и без них вижу: святоша влюбился. По самые уши. Просто ещё не знает об этом.

— Духи, видимо, специализируются не только на пророчествах, но и на романтических отношениях, — буркнул я, не желая обсуждать проблемы Гелиоса у него за спиной.

Тем более, что Лера отнюдь не соизволила остаться и ждать «усталого героя» на берегу (то есть на палубе краденного имперского крейсера). Стоило нам четверым собраться в путь в центр бури, как она исчезла тем же способом, каким появилась: воздух тихо лопнул, и на том месте, где она стояла, осталось лишь лёгкое мерцание, растаявшее за пару секунд. Ни прощания, ни объяснений, ни обещаний нас когда-нибудь навестить.

Прекрасно видевший это Гелиос, промолчал, но желваки на скулах ходили ходуном, и я решил не проверять глубину его терпения лишними комментариями.

А теперь мы вчетвером — я, Гелиос, Кашкай и Сульфур — шли внутрь громадного древнего комплекса, где стояла проклятая машина. И никто не знал, вернёмся ли мы назад.

Но вот показавшийся бесконечным каскад коридоров закончился, открывшись в небольшой (каких-нибудь сто метров) зал. Не то библиотека, не то комната ожидания; стеллажей с книгами по стенам не наблюдалось, но узкие матово поблескивающие скамьи перемежались небольшими столиками, скорее похожими на журнальные, чем на обеденные.

В дальнем конце зала обнаружился спуск. На этот раз не лестница, а пологий пандус, уходивший винтом под землю, достаточно широкий для двух человек в ряд. Что ж, строители явно на пространстве не экономили… Впрочем, оно и понятно — места им хватало — чего там мелочиться — целый мир был к их услугам. Стены всё так же матово светились, зато на них стали попадаться надписи. Причём чем дальше — тем крупнее и тревожнее.

Я разбирал знаки: «ограниченный доступ», «только уполномоченный персонал», «опасность утечки». Стандартный набор предупреждений, знакомый любому офисному работнику, который хоть раз в жизни пытался пройти мимо серверной без пропуска.

Пандус закончился перед дверью. Не деревянной, не каменной и даже не металлической, что было бы здесь вполне ожидаемо. Дверь была отлита из материала, похожего на тёмное стекло, плотного и тяжёлого на вид. В её центре располагался круглый замок диаметром с обеденную тарелку, из того же стекла или застывшей смолы; и вся поверхность была покрыта тончайшей паутиной символов, которые не светились и не пульсировали, в отличие от прочих надписей комплекса. Мёртвые символы на мёртвой двери. Над замком, в нише, выложенной бирюзовой мозаикой, лежал череп.

Человеческий, чистый, без единой трещины. На височной кости виднелась вплавленная металлическая пластинка с эмблемой, которая показалась знакомой: кристалл в круге лучей. Секунду спустя я вспомнил: точно такая же была на одежде скелета в кабинете лаборатории, которую мы обнаружили и исследовали на пути сюда, и где случайно нарвались на разгневанного Ракшаса.

— Ещё один учёный, — сухо процедил Гелиос, кивнув на череп. Он явно успел взять себя в руки, но бушевавшие внутри эмоции наполняли даже самые обычные его слова особым ядом. — Их тут что, целое кладбище?

— Возможно, это не кладбище, а интерфейс, — пробормотал я, разглядывая нишу. К пластинке на виске черепа были подсоединены тонкие проводки, уходившие в стену. Кто бы ни проектировал это здание, он предусмотрел всё, включая такие методы взаимодействия с технологией, которые на мой вкус выглядели довольно жутко.

Кашкай протиснулся между нами с Гелиосом и уставился на череп. Шаман наклонил голову набок, прислушиваясь к чему-то, что слышал только он, и пальцы его левой руки задрожали мелкой дрожью.

— Духи не советуют, — пробормотал он. — Но…