— Я всё равно верну свой меч, — выдавил Гелиос хриплым голосом, не глядя на лекарку. — Это не обсуждается.

Лера только улыбнулась и села на ящик, закинув ногу на ногу. Поправила сумку на поясе, звякнула склянками и принялась с невозмутимым видом перебирать свои инструменты, будто ничего не произошло.

Гелиос шагнул к борту. Спина его была прямой, как древко копья, и каждый шаг отдавался глухим стуком каблуков по палубе. Движения стали резкими, угловатыми, а на шее всё ещё багровели пятна, которые отказывались бледнеть. Паладин спустился по верёвке на серый песок, и я видел, как он прошёл мимо тел кочевников и паладинов, мимо обгоревших обломков разбитого шлюпа, и остановился рядом с Константином.

Тело Великого Магистра лежало там же, где паладин его оставил, и некому было поднять его и перенести в более подходящее для похорон место. Впрочем, Мёртвые Земли недаром заслужили такое название, и кто знает, сколько безвестных путников, а также великих воинов и сильных мира сего, обладавших когда-то властью, погребено под серым песком?

Белый плащ с кровавым солнцем потемнел от крови, золотые руны на правой руке погасли, и чёрные линии демонической магии на левой растаяли без следа. Рядом с телом, наполовину засыпанный мелкой пылью, лежал меч Константина. Клинок из металла, менявшего цвет при каждом повороте: серебристый, молочно-белый, тускло-золотой. В навершии рукояти сидел матово-чёрный камень, и камень этот по-прежнему пульсировал, медленно и ритмично, как сердце, которое отказывается останавливаться даже после смерти хозяина.

Гелиос задержался над телом учителя лишь на секунду. А потом нагнулся и поднял его меч.

Клинок лёг в ладонь тяжело и чужеродно. Рукоять была шире, чем у его собственного оружия, и пальцы обхватили её не сразу, подстраиваясь под непривычные пропорции. Чёрный камень в навершии мигнул при контакте; по лезвию пробежала рябь, серебристый цвет на миг сменился бледно-лиловым, потом вернулся обратно.

И Гелиос почувствовал это. Я видел по тому, как дёрнулась его рука, как напряглись плечи, как побелели костяшки. Внутри клинка что-то ворочалось — что-то густое, маслянистое и горячее, похожее на раскалённую смолу, которая медленно перетекает в узком сосуде.

Демоническая энергия. Тёмная сила, впаянная в сталь, вросшая в металл, как корни дерева врастают в камень. Оружие Великого Магистра впитало её в себя — целую бездну, такую глубокую, что очистить его не смог бы ни один ритуал. Этот клинок создавался не для борьбы с тьмой. Он сам был из неё создан.

Гелиос сплюнул на серый песок. Слюна была ещё красноватой от крови, оставшейся во рту после ранений. Паладин поднял меч на уровень лица и посмотрел на лезвие, в котором отразились его собственные глаза и отблеск кристаллов Ветра на крейсере.

— Чёртовы порождения ночи сражаются за свет, — произнёс он негромко, обращаясь не к кому-то конкретному, а ко всему миру, к мёртвому горизонту, к бездыханным телам на песке, к безмолвному небу. — А свет погряз во тьме. Паладины призывают демонов. Инквизиция защищает машину, которая убивает мир. Всё наизнанку, всё перевёрнуто, всё вывернуто наружу кишками.

Он помолчал. Повернул клинок, разглядывая чёрный камень навершия. Тот пульсировал ровно и настойчиво, как метроном, и в его глубине мерцали багровые искры, похожие на тлеющие угли в угасшем костре.

— Видимо, и мне придётся отринуть свои убеждения, — продолжал Гелиос, и голос его зазвенел, как сталь, которую правят на наковальне. — Хватит цепляться за клятвы, которые даны были лжецам. Довольно верить в чистоту оружия, когда враг не гнушается ничем. Если порождения Тьмы берут в руки мечи Света, значит, и воину Света позволено взять меч Тьмы.

Он перехватил рукоять обеими руками и поднял клинок перед собой. Лезвие вновь полыхнуло бледно-лиловым, чёрный камень мигнул ярче, и по рукам Гелиоса побежали тёмные тени, ложащиеся на кожу узорами, которые тут же растворялись, как дым на ветру. Паладин стиснул зубы, мышцы его предплечий вздулись, удерживая оружие, которое сопротивлялось новому владельцу.

— Этот меч служил человеку, который предал всё, чему учил, — Гелиос медленно опустил клинок и прижал лезвие плашмя к правому плечу. — Пусть теперь послужит тому, кто собирается наконец сразиться во имя всех людей, живущих в Пустоши. Без орденов. Без клятв. Без завесы святости, за которой прячется злокозненная гниль.

Он развернулся и зашагал обратно к крейсеру. Чёрный камень в навершии пульсировал в такт его шагам, и тени от клинка ложились на серый песок длинными тёмными полосами, которые тянулись за Гелиосом, как шлейф за плащом.

Я стоял у борта и смотрел на паладина, поднимавшегося по верёвочной лестнице. В правой руке Гелиос нёс меч убитого учителя. На лице его застыла маска, непроницаемая и жёсткая, за которой бурлило нечто, чему ещё предстояло обрести форму. Не вера, потому что вера его умерла на этом поле. Не ярость, потому что ярость выгорела в поединке с Константином. Что-то новое. Решимость без иллюзий. Готовность сражаться не потому что так велит бог, орден или долг, а потому что людям в Пустоши больше некому помочь.

Гелиос перебрался через борт и встал на палубе. Взгляд его скользнул по Лере, которая по-прежнему сидела на ящике и с напускным равнодушием рассматривала ногти, потом по мне, потом по Рагнару, который привалился к переборке и прижимал железной рукой рану на боку. Капитан наблюдал за происходящим молча, и в глазах его стояло нечто, похожее на гордость. Не отцовскую, скорее гордость матёрого бойца и капитана, который видит, как бывший враг становится союзником не по принуждению, а по собственной воле.

— Хороший клинок, — произнёс Рагнар, кивнув на меч Константина. — Жаль, что его прежний владелец был такой мразью.

— Меч в этом не виноват, — ответил Гелиос. — Он просто инструмент. Как молоток.

Рагнар хмыкнул, оценив аллюзию.

— Твой бывший наставник говорил ровно то же самое, парень. Про молотки и демонов.

Гелиос замер на полушаге. Мышцы его спины напряглись, и на секунду показалось, что паладин сейчас развернётся и скажет что-то резкое. Но вместо этого он медленно кивнул.

— Говорил, — согласился Гелиос. — Разница в том, что Константин оправдывал этим использование демонов для убийства невинных. Я же собираюсь использовать этот клинок, чтобы защитить тех, кого он раньше уничтожал. Инструмент один, намерения разные. И если этого недостаточно для оправдания, то пусть потом меня судят боги. Если они вообще существуют.

Кашкай, который лежал у борта и до этого момента молчал, приоткрыл один глаз.

— Духи передают, что одобряют, — пробормотал шаман и тут же зажмурился, схватившись за рёбра. — Правда, шёпотом. Еле-еле слышно. Как будто говорят из-за толстенной стены.

— Великий Сульфур тоже одобряет! — объявил лучник с кормы. — Мечи Тьмы, мечи Света, стрелы Сульфура — всё пойдёт в дело! Впрочем, достойных стрел у Великого Сульфура пока нет. Но это поправимо.

Сульфур поднял босую левую ногу и покрутил ей в воздухе, продемонстрировав отсутствующие пальцы и свежий порез поверх старого рубца. На лице лучника сияла ухмылка, которая в другой обстановке выглядела бы безумной, а здесь, среди крови и мёртвого песка, казалась просто проявлением нормальной, хоть и несколько неуместной человеческой эмоции.

Из кармана куртки высунулась акула. Рыбёшка понюхала воздух, посмотрела на Леру, на Гелиоса с новым мечом, на окровавленных Рагнара и Кашкая, на Сульфура без стрел и без обуви. Чёрные глазки-бусинки обежали палубу, остановились на мне, и в них ясно читалось всё, что можно было выразить одним взглядом: «Опять?»

— Кули, — укоризненно пискнула акула и спряталась обратно.

Я только вздохнул. Впереди, в самом сердце Пустыни, по-прежнему ждала машина. За спиной была вся враждебная империя. А рядом оставались лишь израненные союзники, кочевники с саблями… и молодая женщина, обладательница тайного искуства исцеления и заодно жизненного принципа, который помещается в два слова: «Только золото».

Команда укомплектована. Нештатным составом, но когда штатное расписание вообще работало? Увы, в моей жизни никогда — ни в прошлой жизни, ни в этой.

Пора было двигаться дальше.

Сердце Пустыни показалось на горизонте задолго до того, как мы до него добрались, и увидеть его оказалось несложно, потому что оно не пряталось. Напротив, оно заявляло о себе громко и категорически не приглашая в гости.

Стена песчаной бури поднималась от земли до неба, закручиваясь гигантской воронкой, внутри которой что-то беспрестанно гудело и ревело. Диаметр этого безумия составлял километров пять, может больше, и серый песок Мёртвых Земель здесь перестал быть серым, потому что закрутился в бешеный вихрь, ставший грязно-бурым от скорости и трения. Отдельные струи вырывались из общего потока и хлестали по равнине, как щупальца, оставляя на поверхности глубокие борозды.

В прошлой жизни я видел торнадо в документальном фильме канала National Geographic. Ведущий, бородатый мужик в каске и с камерой на груди, стоял в полукилометре от воронки и орал что-то восторженное в микрофон. Здесь ведущего не было, каски — увы — тоже, зато стена вращающегося песка была раз в двадцать больше, и орать хотелось вовсе не от восторга.

— Духи молчат, — сообщил Кашкай, вцепившись в борт шлюпа обеими руками. Впрочем на сей раз он не выглядел растерянным или подавленным, и поспешил продолжить. — Знаешь, почему? Потому что даже духам страшно.

— Великий Сульфур не боится ветра, — лучник стоял на носу, задрав подбородок и щурясь от песчаной взвеси, которая доставала до нас даже на таком расстоянии. — Великий Сульфур нарекает этот ураган Вихрем Сульфура и повелевает ему расступиться!

Вихрь не расступился. Вихрь, кажется, даже не заметил, что его нарекли.

Гелиос стоял у штурвала и молча разглядывал стену бури, по привычке придерживая левой рукой бок, на котором всё давно уже бесследно зажило благодаря волшебной пилюле ненормальной лекарки Леры.

— Пробиться напрямую не получится, — заключил он, оценив обстановку. — Скорость ветра внутри этого шквала такова, что даже крейсер разнесёт на куски за секунды. Корпус не рассчитан на подобные нагрузки.

Я и без Гелиоса видел, что напрямую туда соваться равносильно попытке протиснуть канцелярскую скрепку сквозь промышленный вентилятор. Но мы проделали путь через Мёртвые Земли, пережили Ракшаса и Константина, потеряли корабль и многих друзей — не для того, чтобы остановиться перед большим сквозняком.

Я полез в карман. Акула лежала на дне, свернувшись калачиком, и при моём прикосновении сонно дёрнула хвостом. Крохотное тельце было тёплым и подрагивало мелкой дрожью, как всегда, когда рыбёшка чувствовала что-то неладное. А неладного вокруг хватало с избытком.

— Кули, — позвал я, вытаскивая акулу на ладонь. — Нужна твоя помощь. Видишь эту штуку впереди? Нам надо попасть внутрь.

Чёрные глазки-бусинки скользнули по стене бури, задержались на мне и тут же потухли, утратив всякий интерес к предложению. Акула развернулась ко мне всем корпусом и издала протяжный укоризненный звук:

— Ку-у-ули…

И всем своим видом дала понять, что работать на пустой желудок она не намерена.

— Серьёзно? — я уставился на рыбёшку, мысленно прикидывая, как бы выглядела докладная записка о срыве миссии по причине голодного демона. — Именно сейчас?

— Кули! — подтвердила акула и демонстративно разинула пасть, выставив напоказ ряды крохотных зубов и розовое пустое нутро, которое требовало наполнения.

Я повернулся к команде.

— У нас проблема. Акула голодная и отказывается работать без еды.

— Накорми её, — Гелиос пожал плечами, не отпуская штурвал.

— Чем? У нас осталось что-нибудь съестное кроме пайков?

Увы, как показала ревизия трюмов крейсера, в походе паладины Ордена Инквизиции вели спартанский, чтобы не сказать аскетичный образ жизни. Оставшихся от них припасов нам едва хватило бы на дорогу до Сердца Пустыни — и машины (о пути обратно никто из нас пока старался лишний раз вообще не думать; да и будет ли он ещё — этот путь?).

Переглянулись. Кашкай полез в свою бездонную сумку, порылся среди склянок и амулетов и извлёк на свет несколько полосок вяленого мяса, завёрнутых в промасленную тряпицу. Сульфур, поворчав, достал из-за пазухи кусок лепёшки, припрятанный, судя по всему, на чёрный день. Гелиос молча указал на мешок у переборки, в котором лежали остатки его собственного сухого пайка.

Я собрал всё в кучу. Получилось немного, но истратить больше сейчас у нас попросту не было возможности. Кашкай добавил ещё горсть сушёных фиников, я же вытащил из кармана два куска жёсткой безвкусной прессованной галеты, которую даже имперские солдаты ели через силу. Весь наш продовольственный «неприкосновенный» запас — на всякий случай.

— Это вся наша еда, — произнёс Гелиос тоном, в котором лязгал металл. — Если скормим это рыбе, к машине полетим голодными.

— Если не скормим, дальше не полетим вообще, — возразил я. — Потому что мы не попадём внутрь.

— Духи одобряют кормление рыбы, — вставил Кашкай. — Духи считают, что голодная смерть предпочтительнее, чем быть перемолотым в песчаную пыль. Хотя, если подумать, и то и другое не входит в мои планы.

Гелиос какое-то время буравил взглядом сначала шамана, потом меня, затем ещё раз глянул на приближающуюся стену дикой бури за бортом и коротко кивнул. Спорить с обстоятельствами паладин умел, но не любил, особенно когда обстоятельства были правы.

Я осторожно опустил всю провизию на палубные доски и туда же ссадил с ладони акулу. Рыбёшка обнюхала подношение, удовлетворённо пискнула и принялась жрать так, будто понятия «сытость» и «умеренность» в её словаре отсутствовали напрочь. Куски мяса исчезали в крохотной пасти целиком, лепёшка была разодрана и проглочена за два укуса, финики хрустнули и пропали вместе с жесткими косточками, каменно-твёрдые галеты даже не хрустнули! Маленькое тело, которое по всем законам физики не могло вместить столько еды, поглощало пищу с жадностью бездонной ямы.

— Кули! Кули! Кули! — радостно верещала акула между укусами, виляя хвостом так, что хвост размазывался в воздухе.

— Обжора, — буркнул Гелиос, отвернувшись к штурвалу. — Когда-нибудь эта тварь сожрёт нас всех.

Спустя ещё полминуты последний кусок галеты был проглочен. Акула облизнулась розовым язычком, икнула и посмотрела на меня с выражением блаженного насыщения. Что ж, подруга, риск — благородное дело… и я подбросил её вверх.

Рыбёшка кувыркнулась в воздухе и начала расти. Процесс этот я наблюдал уже не единожды, но каждый раз он производил впечатление. Секунда — акула размером с собаку. Две — с верблюда. Через три секунды над палубой шлюпа нависла громадина размером с грузовой вагон, затмившая собой и бурю, и серый горизонт. Показалось, или она действительно стала ещё больше, чем раньше?

Шершавая песчано-серая шкура была покрыта знакомыми шрамами, чёрные глаза, увеличившиеся пропорционально, уставились на нас сверху вниз, и в каждом из них отражался весь наш потрёпанный экипаж вместе с крейсером.

Акула разинула пасть. Зубы, каждый размером с кулак, блеснули в тусклом свете. Из глотки пахнуло знакомой смесью рыбьих внутренностей и чего-то древнего, первобытного, к чему я давно принюхался. И тут акула произнесла неожиданно:

— Фурю, — утробно прогудела она, и этот звук вибрацией прошёл по палубе, отдавшись в костях.

Мы переглянулись.

— Это что? — Сульфур нахмурился. — Новое ругательство?

— Фурю-фурю, — повторила акула, распахнув пасть ещё шире и чуть наклонив голову, явно приглашая внутрь.

— Полагаю, нас приглашают войти, — я оценил размеры открытой пасти и пришёл к выводу, что мы все поместимся без особого труда, если не будем привередничать. — Залезайте.

Кашкай побледнел, хотя, казалось бы, катался акулой-экспресс не в первый раз.

— Духи категорически…

— Залезай, Кашкай, — оборвал я. — Духи переживут.

Но первым полез Сульфур, потому что лучник при всех своих недостатках никогда не испытывал нехватки безрассудной отваги. Он перемахнул через нижнюю челюсть, ловко обогнул ряд зубов и скрылся в глотке, откуда тут же донеслось:

— Великий Сульфур нарекает это величественное брюхо Походными Покоями Сульфура!

— Залезай, — Гелиос кивнул Кашкаю; крейсер по его команде успел уже сбавить ход и теперь встал в дрейф. Шаман жалобно покосился на рокочущий вал песчаной бури, сглотнул и, вцепившись в сумку и неразлучную сковороду, полез следом за лучником, бормоча что-то про духов, которые его за это проклянут.

Гелиос забрался молча, экономя движения и стараясь не вспоминать о том, что его укачивает, когда он не у руля. Я шагнул последним, привычно нырнув в тёплую влажную темноту акульего нутра. Пасть сомкнулась за моей спиной, отрезав мир.

Секунду спустя акула рванулась вперёд, прямо в стену бури.