Я подхватил Гелиоса под мышки и потащил к крейсеру. Тело паладина было тяжёлым, кости и мускулы, набитые тренировками, весили как свинцовый ящик, и каждый шаг давался мне с таким трудом, что перед глазами темнело. Кровь Гелиоса текла по моим рукам, горячая и липкая, пропитывая рукава куртки. Четыре чёрных луча на печати пульсировали яростно, и тело ощущалось чужим после тройного призыва, как костюм, надетый наизнанку и задом наперёд.

Барса подоспел и подхватил паладина с другой стороны. Вдвоём мы добрались до десантного люка крейсера, и кочевники помогли поднять Гелиоса на борт по верёвкам. Уложили его на палубу, подложив под голову чей-то скомканный плащ. Белая ткань пропиталась красным за секунды.

— Среди вас есть лекарь⁈ — заорал я, перегнувшись через борт и обращаясь к кочевникам внизу. — Целитель! Травник! Кто-нибудь, кто умеет залатать человека!

Тишина. Кочевники переглядывались. Один покачал головой. Другой развёл руками. В племени Красного Скорпиона были воины и следопыты, но целителей среди них не оказалось. Из имперского экипажа никого в живых не осталось, тела лежали на сером песке вперемешку с телами кочевников, и некому было оказать помощь ни своим, ни чужим.

Я посмотрел на пострадавшего. Мягко говоря, он был плох. Множественные проникающие ранения грудной клетки, брюшной полости и конечностей. Подозрение на перфорацию лёгкого. Массивная кровопотеря.

При этом что предложить ему в качестве лечения, я не знал. Разве что перевязочный материал из разорванных плащей? Кристалл воды бесполезен в том случае, когда необходима хирургия.

Выходило, что без квалифицированной помощи он протянет ещё от десяти минут до получаса.

Чтобы спасти его нужно было чудо. В буквальном смысле. Эх, сюда бы лекарку, латавшую Рагнара… с её чудесными таблетками. Хоть бы и пришлось заплатить ей «только золотом». Но, увы, чего нет, того нет.

Я стоял на коленях рядом с Гелиосом, прижимая ладони к его рёбрам, откуда сочилась кровь, и понимал, что ничего не могу сделать. Маг Воды, демонолог, обладатель четырёх запечатанных демонов и кристалла невероятной чистоты и мощи; и при всём этом арсенале не способен заштопать раненого человека.

Водой можно промыть рану, но не срастить разорванные ткани. Водой можно сбить жар, но не остановить внутреннее кровотечение. Водой можно напоить умирающего, но нельзя вернуть его к жизни.

В прошлой жизни я вызвал бы скорую. Набрал 103, подождал восемь минут, и приехали бы ребята в синих комбинезонах с носилками и капельницей. Здесь мобильная связь отсутствовала как класс, скорая помощь существовала только в виде орденских целителей, которые по совместительству являлись стукачами империи, а ближайшая больница находилась за тысячи километров — в городе, который, возможно, тоже уже сожжён имперскими крейсерами.

И тогда воздух рядом со мной лопнул.

Не взорвался, не загремел. Лопнул, как мыльный пузырь, только вместо радужной плёнки полыхнула короткая холодная вспышка, ослепительно-белая, от которой я зажмурился и отшатнулся. Вспышка длилась всего долю секунды; но когда я снова открыл глаза, на палубе крейсера стояла женщина.

Невысокая, стройная, в дорожном плаще поверх простого платья, с поясом, увешанным сумками, склянками и инструментами, которые тихо позвякивали при каждом движении. На левом запястье поблёскивал тонкий серебряный браслет, знакомый мне по Липецку, в который госпожа Валерия складывала золото.

Русые волосы были забраны в небрежный хвост. Лицо молодое, лет двадцати трёх, с тонкими чертами и внимательными серыми глазами, в которых равнодушие боролось с профессиональным любопытством. И профессиональное любопытство побеждало.

Лера, лекарка из Липецка. Та самая, о которой я думал только что!

Она вылечила Рагнара за две тысячи золотых и исчезла в дымовой завесе, обчистив нас до нитки. Женщина, которую Гелиос обозвал «меркантильной сукой», а Кашкай потом полчаса пересказывал эту сцену кочевникам у костра, хохоча до слёз.

Она окинула палубу оценивающим взглядом, задержалась на мне, на крови, на телах раненых, на обломках разбитого шлюпа за бортом, на мёртвых паладинах внизу. Потом посмотрела на Гелиоса, который лежал в луже собственной крови и дышал так, будто каждый следующий вдох может стать последним.

— А чего этот разлёгся? — произнесла она деловым тоном, присаживаясь рядом с паладином на корточки и щупая ему пульс на шее двумя пальцами. — Помирать, что ли, собрался?

У меня не нашлось слов. Секунду назад я стоял на коленях перед умирающим товарищем посреди Мёртвых Земель, откуда не возвращаются даже контрабандисты, и тут из воздуха материализовалась лекарка, которую мы в последний раз видели в Липецке, за тысячи километров отсюда. Вопросов накопилось столько, что они образовали очередь в голове и давили друг друга в попытке выбраться первыми.

— Лера, — выдавил я. — Как ты…

— Потом, — отрезала она, расстёгивая одну из сумок на поясе и доставая оттуда тонкий инструмент, похожий на серебряный стилет. Кончик стилета мерцал бледно-зелёным светом. — Сначала пациент. Если, конечно, кто-нибудь собирается платить.

Последняя реплика окончательно поставила меня в тупик. Появление лекарки было столь же необъяснимым, сколь и своевременным. Квалификация её не нуждалась в подтверждении: Рагнара она вытащила буквально с того света. Но условие выполнения работы осталось неизменным: только золото. Как обычно.

Между тем, после бегства из Порт-Каракума, после недели в Мёртвых Землях, после потери шлюпа и прочих злоключений у нас по карманам едва ли наберётся десяток монет на всех.

На что рассчитывала Валерия, неведомым образом угадав, что здесь в ней нуждаются и отправляясь на этот «экстренный вызов» — тоже не понятно. Ведь кто поручится, что у путников, затерянных посреди необитаемой глуши найдётся нужная сумма?

Вывод: Придётся импровизировать.

— Спаси его! — я подался вперёд, хватая Леру за плечо. Лекарка дёрнулась, но не отстранилась, только покосилась на мои окровавленные пальцы, оставившие бурые отпечатки на её плаще. — Я заплачу тебе сколько скажешь!

Лера приподняла бровь.

— Сколько скажу?

— Правда, наличных у меня нет, — я оглянулся, лихорадочно соображая, что можно ей предложить. Взгляд упал на палубу крейсера, на орудийные стволы, на тёмный металл обшивки, на шесть кристаллов Ветра, мерцавших под днищем. Имперский крейсер класса «Карающий», личное судно Великого Магистра, стоимостью в целое состояние. — Но ты можешь забрать крейсер. Весь. Целиком. С пушками, кристаллами и каютами. Такая штука стоит больше, чем ты заработаешь за десять жизней.

Лера медленно обвела взглядом палубу. Орудия, обшивку, рулевую рубку, золотое солнце на флагштоке. Она провела пальцем по поручню, оценивая качество металла, и на секунду в её серых глазах мелькнул огонёк расчётливого интереса. Потом он угас, так же внезапно, как появился, и лекарка покачала головой.

— Корабль мне ни к чему, — произнесла она. — Я не морячка, не пиратка и не контрабандистка. Зачем мне крейсер? К тому же краденый у Ордена? Разве что сдавать в аренду, или экскурсии по нему водить — но это хлопотно.

Она повернулась к Гелиосу и взяла его за запястье, вновь проверяя пульс. Нахмурилась. Пульс, видимо, ей не понравился. Потом взгляд её упал на правую руку паладина, на пальцы, побелевшие от напряжения, которыми Гелиос всё ещё стискивал рукоять меча даже в полубессознательном состоянии.

Серебристый клинок, выкованный искуснейшими кузнецами Ордена, благословлённый Верховным Магистром, передающийся от наставника к ученику в день принятия клятвы. Меч, с которым Гелиос не расставался ни на минуту.

Лера протянула руку и коснулась лезвия кончиками пальцев. Серебристый свет вспыхнул при контакте, и лекарка отдёрнула руку, но не от боли, скорее — от удивления. Перебрала пальцами в воздухе, разглядывая мерцающие искорки на подушечках.

— Паладинский клинок, — произнесла она, и голос её приобрёл новые оттенки, как у ювелира, заметившего крупный камень на прилавке ломбарда. — Освящённая сталь. Работа орденских кузнецов. Гелиос, если не ошибаюсь?

Гелиос приоткрыл глаза. Мутный взгляд сфокусировался на лице лекарки, и из глубины полуобморока в этот взгляд вернулось нечто осмысленное. Узнавание. Воспоминание. И мгновенная вспышка ярости.

— Ты-ы, — прохрипел паладин; кровь пузырилась на его губах при каждом звуке. — Меркантильная…

— Рада встрече, — Лера улыбнулась, и улыбка её была холодной и сдержанной, как небольшой хирургический надрез. — Вижу, здоровье по-прежнему оставляет желать лучшего. Клинок отдашь в качестве платы, и мы в расчёте. Паладинские мечи на чёрном рынке стоят дороже, чем небольшой городок.

Гелиос стиснул рукоять крепче. Костяшки побелели ещё сильнее, хотя, казалось бы, белеть дальше некуда. Мышцы предплечья вздулись под окровавленной повязкой, и пальцы впились в рукоять так, что суставы хрустнули.

— Лучше сдохну, — процедил он сквозь зубы, и эти слова стоили ему усилия, от которого лицо перекосило гримасой боли, — чем отдам свой клинок какой-то корыстной шарлатанке. Этот меч мне вручил Константин в день принятия присяги. Я клялся на нём защищать невинных и карать порождения тьмы. Им же я убил человека, который мне его вручил. И всё равно не отдам.

Лера пожала плечами с видом продавца, чей клиент только что отказался от скидки.

— Твоё право. Подыхай с мечом в обнимку, если хочешь. Красивая смерть, достойная баллады. «Лежал паладин на песке, сжимал клинок, а лекарка рядом стояла… и ждала, пока он определится».

Я смотрел на Гелиоса. На его залитое кровью лицо, на губы, покрытые розоватой пеной, на грудь, которая поднималась всё реже и всё мельче. Дыхание его становилось поверхностным, и кожа вокруг глаз приобретала землистый оттенок, который в прошлой жизни я видел только в моргах — да и то лишь в медицинских сериалах.

Паладин умирал. Прямо сейчас, на палубе захваченного крейсера, посреди Мёртвых Земель, в тысячах километров от ближайшего города. Умирал, потому что отказывался расстаться с куском стали, который для него значил больше, чем собственная жизнь.

И тогда я сделал то, что должен был сделать.

Я наклонился, обхватил обеими руками рукоять меча поверх пальцев Гелиоса и рванул. Паладин попытался удержать, но сил у него осталось на две с половиной секунды ярости, не больше. Пальцы его разжались, и клинок выскользнул из ослабевшей хватки. Серебристое лезвие полыхнуло в моих руках коротким холодным сиянием, как будто протестуя против смены владельца.

— Ветров! — голос Гелиоса сорвался на хрип. — Не смей! Это мой меч! Мой!

— Был твой, — ответил я, разворачиваясь к Лере. — А теперь её.

И протянул клинок лекарке рукоятью вперёд, чуть не порезавшись о бритвенно острое лезвие. Лера приняла меч обеими руками, взвесила, повертела, проверила баланс. Серебристый свет на лезвии мигнул и погас, отказываясь признавать новую хозяйку, но лекарку это не смутило. Она положила меч рядом с собой на палубу и раскрыла сумку.

— Сделка заключена, — произнесла Лера, доставая из сумки узкий кожаный футляр. — Лежи смирно, горе-рыцарь. Будет больно, но недолго.

Гелиос попытался возразить, но изо рта вырвался только булькающий хрип. Глаза его нашли мои, и в них полыхала обида, тяжёлая и горячая, как лава в жерле вулкана. Я выдержал этот взгляд. Потому что живой обиженный Гелиос куда лучше мёртвого Гелиоса — вооруженного священным мечом.

В прошлой жизни я однажды принял решение уволить лучшего сотрудника отдела, который отказывался переходить на новую систему учёта. Он ненавидел меня полгода, потом устроился в другую компанию, получил повышение и при случайной встрече на конференции признал, что я оказался прав. Здесь масштаб был другой, но принцип оставался тем же: иногда приходится делать то, за что тебя возненавидят, потому что альтернатива ещё хуже.

Лера раскрыла футляр. Внутри лежала пилюля. Крохотная, размером с горошину, матово-белого цвета. Я узнал её. Такая же горошина спасла Рагнара в Липецке, когда капитан лежал при смерти — с половиной сломанных костей и внутренним кровотечением, от которого любой нормальный человек скончался бы ещё по дороге. Одна пилюля, за которую мы заплатили две тысячи золотых, и чтобы добыть их, нам пришлось провернуть величайшую аферу в истории ограблений.

Лера раскрыла Гелиосу рот, положила пилюлю на язык и прижала челюсть, заставив проглотить. Паладин дёрнулся, сглотнул и обмяк. Несколько секунд ничего не происходило. Потом тело Гелиоса выгнулось дугой, каждая мышца напряглась разом, и по коже побежала мелкая дрожь. Четыре борозды на рёбрах перестали кровоточить. Края раны на бедре сблизились и начали постепенно розоветь. Порезы на предплечье затянулись буквально на глазах, как будто кто-то проматывал запись заживления вперёд на ускоренном режиме.

Дыхание Гелиоса выровнялось. Хрипы прекратились. Розоватая пена на губах высохла и осыпалась бурыми хлопьями. Землистый цвет кожи отступил, на скулах даже проступил слабый румянец — совсем бледный, но явно здоровый, не имеющий ничего общего с краснотой боолезненного жара.

Лера стояла рядом, скрестив руки на груди, и наблюдала за процессом с профессиональной отрешённостью хирурга, который ждёт результатов после окончания операции. Серебряный браслет на запястье мерцал мягким светом, и я заметил, что паладинский меч, только что лежавший на палубе, исчез. Браслет тихо звякнул, замерцав чуть ярче.

В прошлой жизни я слышал выражение «ловкость рук и никакого мошенничества». Здесь ловкость была магической, а мошенничество артефактным, но суть от этого не менялась.

Гелиос открыл глаза. Рывком сел, выпрямился и тут же схватился за бок. Борозды от когтей Ракшаса затянулись, но кожа на их месте была новой, розовой и чувствительной, и резкое движение отозвалось тянущей болью.

— Меч, — первое слово, которое произнёс паладин, очнувшись после пребывания на пороге смерти. Не «спасибо», не «где я», не «что случилось», не банальное «воды». Меч, видите ли. Да уж, что и говорить, приоритеты у этого человека были выстроены с монашеской прямолинейностью, и ни одна околосмертная кома не могла их пошатнуть.

Гелиос повернул голову, увидел Леру и мгновенно вспомнил всё. Лицо его окаменело, желваки вздулись на скулах, и паладин рванулся к лекарке с проворством, неожиданным для человека, который тридцать секунд назад лежал при смерти. Правая рука метнулась вперёд, но пальцы лишь схватили воздух в сантиметре от плеча девушки.

Лекарка ушла в сторону одним текучим движением, лёгким и грациозным, как танцовщица, уклоняющаяся от навязчивого партнёра. Гелиос крутанулся на месте, снова потянулся к ней, и снова промахнулся. Лера отступила на полшага, повернулась к паладину лицом и подмигнула. Игриво, с озорным блеском в серых глазах, который абсолютно не вязался ни с полем боя вокруг, ни с телами мёртвых паладинов внизу, ни с безжизненным серым песком Мёртвых Земель.

— Меч получишь обратно, — произнесла она, и голос её звучал так, будто она обсуждала возврат покупки в лавке, а не судьбу освящённого оружия, — после того, как позовёшь меня на свидание. А пока тебе — постельный режим ещё как минимум на сутки.

У Гелиоса отвисла челюсть. У всех, кто это слышал — тоже. Паладин замер с протянутой рукой и выпученными глазами, и на его лице застыло выражение, которого я за всё наше знакомство не видел ни разу. Растерянность. Не воинская, не тактическая. Человеческая, мужская растерянность тридцатипятилетнего мужика, которого молодая девчонка только что застала врасплох на том поле, где он не умел воевать.

Шея паладина покраснела. Краска поднялась от ключиц к скулам, и за несколько секунд лицо Гелиоса, минуту назад белое как мел от кровопотери, стало пунцовым. Шрамы побелели на этом фоне и выглядели как молнии на закатном небе. Бывший охотник на демонов, рыцарь Ордена, человек, который только что убил собственного учителя в поединке и не дрогнул, стоял перед юной лекаркой и краснел, как подросток на первом свидании.

Изо всех сил борясь с собой, чтобы не заржать в голос, я оценил сложившееся противостояние. С одной стороны паладин, только что переживший клиническую смерть, кроторый пытается вернуть меч, отбранный у него, пока он был почти что в бессознательном состоянии.

С другой — лекарка, которой зачем-то приспичило сходить с ним на свидание. При этом сам паладин смущается, краснеет и впадаетв ступор. Короче, полоностью деморализован. На таком уровне, которого не добились ни ифриты, ни Ракшасы, ни Великий Магистр инквизиции лично.

В общем, как ни крути, а выходило, что женщины в этом мире опаснее демонов. Подозревал давно, теперь убедился.

Тут Гелиос решительно развернулся, будто решившись на что-то…