Всего одно слово. Имя ученика, произнесённое тоном, в котором усталость смешивалась с горечью. Голос был негромкий, но каждая буква отпечатывалась в тишине Мёртвых Земель чётко, как резьба на камне.

Гелиос стоял в пяти шагах от меня. Паладин выпрямился, несмотря на раненую ногу и болезненные борозды на боку. Меч он держал в правой, и клинок мерцал серебристым светом, правда слабее, чем обычно. Белые волосы, которые обычно развевались на ветру, сейчас лежали на плечах неподвижно, как вылепленные из воска, а шрам от глаза до рта казался чёрной трещиной, расколовшей лицо пополам.

— Магистр, — ответил Гелиос ровным голосом. Слишком ровным для человека, который стоит перед учителем, заменившим ему отца, и знает, что один из них сегодня умрёт.

Константин сделал ещё шаг. Руны на его правой руке вспыхнули ярче; свет от них упал на лицо Гелиоса, высветив каждый шрам, каждую усталую морщину, каждую тень под запавшими глазами.

— Я разочарован, — произнёс Великий Магистр, и каждое слово падало тяжело и размеренно. — Двадцать пять лет, Гелиос. Двадцать пять лет я вкладывал в тебя всё, чему успел научиться сам. Я нашёл тебя в яме: безумного зверёныша, жрущего демоническую плоть. Три дня и три ночи шёл один лишь обряд Очищения, три дня я держал твой рассудок на краю бездны и тащил обратно, потому что увидел в тебе свет. А уж сколько работы и кропотливого труда было после… Столько усилий, чтобы спасти мальчишку от Тьмы! И чем ты отплатил?

Константин обвёл взглядом нашу группу. Взгляд его скользнул по Рагнару, по Кашкаю, по Сульфуру, задержался на мне. Светлые глаза Великого Магистра встретились с моими, и я физически ощутил давление этого взгляда, как порыв ледяного ветра в лицо. Он знал, кто я. Знал моё имя, мои способности, знал про мою печать — всё. Возможно даже больше, чем я сам.

— Ты предал Орден ради этого? — Константин кивнул в мою сторону. — Ради демонолога с проклятой печатью на руке и наградой, назначенной за его голову? Ради кучки пиратов, дезертиров и юродивых?

— Орден я не предавал, — Гелиос произнёс это чётко, разделяя слова, как удары молота по наковальне. — Я отказался предать свою совесть.

— Совесть, — Константин усмехнулся, и улыбка его была кривой и горькой, как лимонная корка. — Ты говоришь о совести, мальчик? Ты, который двенадцать лет убивал по моему приказу и ни разу не усомнился?

— Я усомнился, когда вы сожгли Воронеж.

Константин секунду молчал. Руны на его руке мигнули, потускнели и снова вспыхнули.

— Воронеж был необходимой жертвой. Город укрывал врага империи. Тысячи погибли, чтобы миллионы жили в безопасности. Это арифметика, Гелиос, не нравоучение. Арифметика, которой я учил тебя с первого дня, когда разум к тебе вернулся.

— Вы учили меня защищать невинных! — голос Гелиоса поднялся, и в нём прорезалось нечто живое и больное, чего я не слышал раньше. Не ярость, не злоба. Обида; детская, слепая обида преданного ребёнка, который обнаружил, что отец ему лгал. — Вы учили меня, что Свет побеждает Тьму, что Орден стоит на страже справедливости, что каждый паладин несёт ответственность за каждую жизнь! А потом вы убили десять тысяч человек одним приказом и теперь называете это «арифметикой»!

— Потому что так оно и есть, — Константин произнёс фразу спокойно, как преподаватель, объясняющий студенту простую формулу. — Мир не идеален, Гелиос. Мир грязен, жесток и несправедлив. И кто-то должен принимать решения. Правильные решения: иногда благородные, а иногда и такие, от которых воротит. Кто-то должен делать выбор, за который его проклянут. Это цена порядка, и платить её приходится людям вроде меня.

— Людям вроде вас, — повторил Гелиос, чуть склонив голову, будто был готов согласиться. Но потом едва заметно передёрнул плечами и губы его растянулись в невесёлой усмешке. — Я видел, какую цену вы платите, магистр. В Порт-Каракуме — своими глазами видел, как с имперских шлюпов высаживались боевые демоны под имперскими знамёнами. Демоны, которых мы всю жизнь истребляли. Твари из бездны, которых орден уничтожал калёным железом. Они шли в строю рядом с вашими солдатами, жрали заживо тех, кого вы клялись защищать, и плевались чёрной кислотой в людей, которые защищали свои дома.

Константин не дрогнул. Светлые глаза его оставались холодными.

— Во имя Света кто-то должен замарать руки, — произнёс Великий Магистр, и в голосе его не было ни стыда, ни раскаяния. — Дабы истребить нечестивцев, мы используем любое оружие. Видимо, пришло время тебе узнать и об этом: демоны, магия проклятых, запретное искусство. Всё это инструменты, Гелиос. Молоток не бывает добрым или злым. Важно лишь то, в чьей руке он находится.

— Это ересь, — произнёс Гелиос тихо, но все расслышали прекрасно. Повинный паладин-отступник в открытую обвинял главу Ордена. — Это ересь в чистейшем виде, и вы сами это знаете. Каждое слово из Кодекса Ордена говорит обратное. «Свет не может быть орудием Тьмы, и Тьма не может служить Свету». Первая заповедь, магистр. Первая, которую вы вбивали мне в голову, когда начались наши уроки.

Константин усмехнулся. Шрамы на его лице сложились в подобие оскала, и на мгновение он перестал быть мудрым наставником. Он стал тем, кем был на самом деле: старым хищником, который давно разучился бояться, ибо всё живое в округе могло в любой момент стать его добычей.

— Ты глупец, Гелиос. Был глупцом, когда сожрал демоническое сердце в семь лет. Остался глупцом, когда побежал за этим демонологом. И умрёшь глупцом, здесь, на этом сером песке, в месте, о котором никто никогда не узнает.

— Возможно, — согласился Гелиос, и плечи его вдруг расправились, а глаза блеснули холодно и ясно. — Но я умру единственным настоящим паладином в этой проклятой империи.

Константин замолчал. Светлые глаза его сузились, и руны на правой руке полыхнули так ярко, что я на секунду ослеп. Когда зрение вернулось, Великий Магистр уже поднял меч и направил остриё на Гелиоса.

— Я сам его прикончу, — бросил Константин через плечо паладинам, почтительно державшимся на шаг позади. — Не вмешивайтесь. Это дело между мной и моим учеником.

Воины Ордена замерли. Двадцать с лишним бойцов в белых плащах стояли полукругом и смотрели, как их предводитель шагнул навстречу человеку, которого когда-то спас от неминуемой смерти и назвал сыном.

Гелиос выставил меч перед собой. Клинок мерцал — тускло, но непокорно — потому что паладин был измотан, изранен и держался на ногах на чистой силе воли, увы, не имевшей отношения к физической выносливости. При ходьбе он до сих пор заметно хромал, и то и дело накрывал ладонью едва подживший раненый бок. Но перед боем заметить это не смог бы даже самый намётанный глаз.

А против него стоял человек, который полвека оттачивал искусство боя. Который знал каждый приём, каждый блок, каждую привычку Гелиоса, потому что сам их объяснял и заставлял оттачивать до автоматизма. Учитель против ученика, создатель против своего творения. Отец против сына.

В прошлой жизни я однажды видел, как тренер по боксу вышел на ринг в спарринг со своим бывшим учеником — на благотворительном матче. Тренеру было пятьдесят два, ученику двадцать восемь, и зал ставил на молодого. Тренер нокаутировал ученика в третьем раунде, потому что знал каждый его удар ещё до того, как тот замахивался. Здесь ситуация была аналогичной, с той поправкой, что вместо бокса был бой на мечах, а вместо нокаута грозила смерть.

«Белые начинают и выигрывают» — Константин атаковал первым. Может быть хотел навязать свои условия поединка, а может, ему просто не терпелось покончить с этой головной болью. Вычеркнуть из жизни, из летописей — и забыть, как будто и не было никогда строптивого подростка, ставшего потом лучшим и самым преданным учеником…

Несмотря на годы, великий Магистр двигался так, что воздух не успевал расступаться. Один шаг — и он оказался в зоне поражения. Меч с чёрным камнем в навершии описал дугу, широкую и стремительную, нацеленную в шею Гелиоса. Удар, который должен был закончить бой за секунду.

Гелиос парировал. Клинки столкнулись, мелодичный звон прокатился по равнине ясно и гулко, как одинокий удар колокола в рассветной тишине. Искры полетели во все стороны, падая в песок и посылая вокруг тревожные тени.

Константин не дал паладину опомниться. Второй удар, снизу, в раненый бок. Гелиос ушёл в сторону, но раненая нога подогнулась, и он потерял равновесие — всего на долю секунды. Лезвие магистра прошло в сантиметре от рёбер, распоров повязку, и четыре борозды от когтей Ракшаса открылись заново; с таким трудом наложенные швы разошлись, где-то проступила кровь.

Гелиос стиснул зубы и наконец сделал ответный выпад. Серебристый клинок прочертил полукруг, и Константин отступил, легко уклонившись. Старый пёс знал все трюки молодого щенка.

— Плохо, — констатировал Великий Магистр, снова принимая стойку. — Правое плечо просело, центр тяжести сместился влево. Ты раненый боец, Гелиос, а раненый боец это мёртвый боец. Я учил тебя лучше.

— Вы учили меня не сдаваться, — прорычал Гелиос и на сей раз атаковал первым.

Обмен ударами продолжался с полминуты, и каждая секунда была наполнена лязгом, искрами и рваным дыханием. Гелиос дрался яростно, вкладывая в каждый удар всю оставшуюся силу. Но Константин парировал с лёгкостью фехтовальщика на утренней тренировке. Каждый блок был точен, каждое уклонение минимально. Великий Магистр экономил движения, как скупой хозяин экономит воду в пустыне, и при этом каждый его ответный удар ложился так, что Гелиосу приходилось отступать, теряя позицию.

Рагнар стоял рядом со мной, сжимая абордажный нож. Лицо капитана было перекошено.

— Нужно помочь парню, — бросил он.

— Он не примет помощи, — ответил я. — Это его бой.

— Его похороны, если мы не вмешаемся.

Я промолчал, потому что Рагнар был прав. Но вмешиваться означало нарушить негласный договор поединка, и двадцать паладинов за спиной Константина только ждали повода, чтобы броситься на нас с мечами.

Константин ударил левой рукой. Не мечом — кулаком, покрытым золотыми рунами, которые вспыхнули ослепительным сиянием при контакте. Удар пришёлся Гелиосу в грудь, и паладина отбросило назад на три метра, как будто в него врезался грузовик. Гелиос рухнул на спину, и серый песок взлетел облачком вокруг его тела.

Паладин закашлялся, выплёвывая кровь. Попытался подняться, опираясь на меч, но руки разъехались, и он снова рухнул на песок. Повязки на боку промокли насквозь, и неопрятно размотались, кровь расползалась по серому песку тёмным пятном.

Константин подошёл и посмотрел на бывшего ученика сверху вниз.

— Жаль, — произнёс он негромко. — Я надеялся, что ты протянешь дольше.

И тогда Великий Магистр сделал то, чего Гелиос не ожидал. Чего никто не ожидал.

Константин вытянул левую руку вперёд, ладонью вверх. Золотые руны на коже погасли, как задутые свечи. На мгновение показалось, что рука стала обычной, старческой, со вздувшимися венами и печёночными пятнами. А потом по коже побежали чёрные линии. Не руны, не татуировки. Едва заметные живые, извивающиеся чёрные змейки, которые расползались от запястья к локтю, пульсируя в такт сердцебиению. Воздух вокруг руки Константина задрожал, исказился, и запахло серой.

Точно так же, как при использовании демонической магии. Но ведь этого не могло быть…

— Нет, — прошептал Гелиос, глядя на руку своего учителя расширенными глазами. — Нет-нет-нет…

Из ладони Константина вырвалось чёрное пламя. Не огонь, не магия стихий. Нечто из бездны, густое и маслянистое, полыхнувшее багровым светом по краям. Чёрный огонь хлестнул по песку, и там, где он коснулся поверхности, серые песчинки расплавились, превратившись в лаковую стеклянную корку.

Гелиос откатился в сторону за мгновение до того, как пламя ударило в то место, где он лежал. Жар опалил лицо, и брови паладина задымились. Он вскочил на ноги, чудом удержав равновесие на раненой ноге, и поднял меч.

— Вы демонолог, — произнёс Гелиос, и голос его звучал глухо, как из-за толстой стены. — Вы, Великий Магистр Ордена, истребляющего поганое тёмное колдовство и всех богомерзких тварей. Вы сами — одна из них. Одна из тех тварей, которых вы учили меня убивать.

— Я не «одна из них», — Константин шевельнул ладонью, и чёрное пламя обвило его руку, как перчатка. — Я их хозяин. Есть разница.

Из чёрного пламени на ладони материализовалась, а затем и соскользнула, опустившись на песок, фигура. Не дым, не тень. Плотное, физическое существо, вылепленное из тьмы, как грубоватая статуя из сырой глины. Человекоподобное тело, массивное и широкоплечее, без лица, без глаз, без рта. Только гладкая чёрная поверхность, поглощавшая свет. Руки заканчивались когтями, длинными и тонкими, как хирургические скальпели.

Раньше о таком я только мельком слышал или где-то читал, да и то, честно говоря, не верил. Это был демонический конструкт. Не живой демон, вызванный из бездны. А созданный, сконструированный из демонической энергии, как голем из камня. Послушное орудие, лишённое собственной воли.

Конструкт рванулся к Гелиосу. Быстро, рвано, как марионетка на дёргающихся нитках. Когти полоснули воздух, целясь в горло паладина. Гелиос отбил удар мечом, клинок рассёк чёрную поверхность, оставив светящуюся борозду. Конструкт не почувствовал боли, потому что боли не существовало для существа, лишённого нервов.

Вторая рука ударила снизу, когти вспороли ткань рубашки на животе Гелиоса и задели кожу, оставив три параллельные борозды, неглубокие, но кровоточащие.

Гелиос рубанул наискось. Меч прошёл через тело конструкта от плеча до бедра, серебристый свет клинка прожёг чёрную плоть. Конструкт разделился на две половины, которые упали на песок и забились в судорогах, расползаясь чёрными лужами.

Но из ладони Константина уже лезла вторая подобная тварь. А за ней — третья. Великий Магистр стоял неподвижно, вытянув руку, и чёрное пламя лилось из его ладони, как вода из крана, формируя одну тварь за другой. Конструкты были простые, примитивные, начисто лишённые хитрости и самосохранения.

Каждого можно было уничтожить одним ударом паладинского меча. Но их было всё больше: на каждого убитого приходилось двое новых, и Гелиос рубил, крутился, уклонялся, истекая кровью из старых и новых ран, и с каждой секундой двигался всё медленнее.

Четвёртый конструкт задел паладина когтями по правому бедру. Вроде бы не сильно, но рана открылась глубокая, до мышцы, и нога подломилась. Гелиос упал на колено, ткнул мечом снизу вверх и пронзил конструкта насквозь. Тварь расплескалась чёрной кляксой. Пятый ударил сбоку, когти вонзились в правое предплечье; Гелиос взвыл, выронив меч из онемевших пальцев.

Тут Константин поднял руку, и поток конструктов мгновенно прекратился. Великий Магистр подошёл ближе, чёрное пламя на его ладони пульсировало ленивыми волнами.

— Хватит, — произнёс он. — Довольно. Ты мог бы стать лучшим из нас, Гелиос. Лучшим воином, лучшим охотником, лучшим паладином. Но ты выбрал наивность вместо силы. Свою придуманную «совесть» — вместо власти. И сейчас ты распластался на коленях в сером песке, истекаешь кровью и не можешь поднять собственный меч. Вот к чему приводит эта так называемся «совесть». И я, как учитель и наставник, желаю, чтобы ты понял это в полной мере — прежде, чем покинешь этот мир навеки.

Гелиос поднял голову. Лицо его было залито кровью из рассечённого лба. Правая рука висела плетью, из порезов на предплечье капала кровь. Левая рука ещё слушалась, но с большим трудом. Обе ноги ранены, и каждая попытка опереться на колено отзывалась гримасой боли.

Но, как это ни странно, глаза паладина были ясными. Яснее, чем когда-либо за всё время нашего знакомства. В них горел не фанатизм, не ярость, не безумие. Спокойная, незамутнённая решимость человека, который наконец-то понял, ради чего стоит жить, а за что не жалко и умереть. И решил, что умирать пока рано.