Гелиос опустил здоровую руку на песок, нащупал рукоять меча и сжал. Затем с усилием поднялся на одно колено. А потом оттолкнулся от песка и встал. Качнулся, но не упал. Поднял меч, и клинок полыхнул серебристым светом, ярче, чем прежде, ярче, чем я видел за всё время совместного пути и даже при первой встрече. Свет лился от лезвия столбом, рассекая серый полумрак Мёртвых Земель.

— Вы ошибаетесь, магистр, — произнёс Гелиос, и каждое слово стоило ему видимого усилия. Кровь текла по лицу, по рукам, капала на серый песок, оставляя тёмные пятна. — Совесть не делает слабым. Совесть делает свободным. А свободный человек опасен; вы просто забыли это, потому что привыкли к рабам.

Константин нахмурился. Впервые на его лице мелькнуло нечто, отличное от спокойной уверенности. Не страх, нет. Скорее, досаду. Раздражение хозяина, чей подмастерье посмел нарушить порядок.

Великий Магистр атаковал. Меч с чёрным камнем и чёрное пламя на левой руке — одновременно, с двух сторон. Удар мечом в голову, поток чёрного огня — в ноги. Двойная атака, рассчитанная на то, что раненый боец не сможет защититься от обоих ударов сразу.

Гелиос и не стал защищаться. Он шагнул вперёд, навстречу мечу, и парировал лезвие своим клинком, с такой силой, что искры полетели фонтаном. Чёрное пламя ударило ему в ноги таким жаром, что сапоги загорелись, и кожа под ними вспыхнула болью, от которой любой нормальный человек рухнул бы на землю, воя в агонии.

Но Гелиос не был нормальным. Он был Осквернённым; человеком, который в семь лет сожрал демоническое сердце и три года прожил безумным зверем. Боль была его старой знакомой, и он знал, как с ней договариваться.

Паладин развернулся, полностью вложив в это движение вес тела, и рубанул мечом наотмашь, целясь Константину в шею. Великий Магистр успел подставить клинок, но удар был настолько мощным, что Константина отшвырнуло на полшага, и сапоги его проехались по серому песку, оставив борозды. Впервые за весь поединок учитель потерял позицию.

Гелиос не дал ему восстановиться. Второй удар — снизу, в живот. Константин отбил, но с трудом; золотые руны на руке мигнули, как лампочка при скачке напряжения. Третий удар — сверху, в ключицу. Магистр уклонился… почти уклонился — и серебристый клинок рассёк белый плащ от плеча до пояса, обнажив кольчугу под ним. Кольчуга затрещала, на мелких, затейливо выкованных звеньях остался глубокий след.

Чёрное пламя метнулось к лицу Гелиоса. Паладин нырнул, пропустив огненный поток над головой, и ткнул мечом снизу, целясь в подмышку, не прикрытую кольчугой. Лезвие вошло в плоть всего на палец, но Константин вскрикнул. Это был короткий, сдавленный звук, больше от удивления, чем от боли. Великий Магистр отскочил, зажимая рану, и на его пальцах осталась кровь. Обыкновенная, красная, человеческая.

Магистр поднял левую руку. Чёрные линии на коже запульсировали быстрее; на сей раз из ладони полезло нечто массивное. Не мелкий конструкт, а настоящая громадина, формировавшаяся медленно, по кусочку, как скульптура из глины. Плечи, торс, конечности толщиной с бревно. Существо высотой в два с половиной метра, бесформенное и тяжёлое, с четырьмя руками — неприятно напоминало Ракшаса, только голова его была похожа на бычий череп. Демонический конструкт высшего порядка.

Тварь ещё не сформировалась полностью, когда Гелиос атаковал. Не конструкта, нет, а самого Константина вновь! Паладин рванулся мимо формирующейся громадины, поднырнув под растущие руки, и ударил учителя мечом в бок. Тот пытался парировать, но было поздно. Серебристый клинок рассёк кольчугу и вошёл между рёбрами на глубину ладони. Великий Магистр захрипел, отшатнулся, и меч с чёрным камнем выпал из ослабевшей руки, зарывшись в серый песок.

Конструкт позади Гелиоса, потеряв связь с создателем, начал расползаться лужей куда быстрее, чем до этого формировался. Чёрные линии на руке Константина побледнели и казались теперь старой расплывшейся татуировкой.

Великий Магистр стоял на коленях, прижимая ладонь к ране в боку, и смотрел на Гелиоса снизу вверх. И вот теперь в его глазах появилось нечто совершенно немыслимое. Не гнев, не раздражение, не ярость… Печаль. Глубокая, подлинная печаль отца, который проигрывает сыну и знает, что проигрыш заслужен.

— Хороший удар, — прохрипел Константин. Кровь текла между пальцев, стекая на серый песок. — Контратака в момент формирования конструкта. Этому я тебя не учил.

— Жизнь научила, — ответил Гелиос. Паладин стоял над учителем, и серебристый меч в его руке дрожал от напряжения. Ноги подгибались, кровь лилась из полудюжины ран. Он был на последнем издыхании, но упрямо не падал.

Константин закашлялся, заходясь клокочущими хрипами, на губах выступила розоватая пена. Рана между рёбер оказалась глубже, чем казалось с первого взгляда.

— Добей, — подавив новый приступ кашля, произнёс Великий Магистр насколько мог ровным голосом. — Или ты и для этого слишком совестлив?

Гелиос смотрел на учителя. На человека, который спас его из ямы, вернул ему рассудок и дал смысл жизни. На человека, который сжигал города вместе с мирными жителями и использовал демонов. На человека, который был одновременно лучшим и худшим, что случилось с Гелиосом Осквернённым за тридцать пять лет его существования.

Паладин поднял меч. Серебристый свет клинка упал на лицо Константина, осветив шрамы и морщины, превратив каждую складку кожи в глубокую тень.

— Совесть не обманешь.

Меч опустился.

Быстро, точно, без лишних движений. Лезвие вошло в грудь Великого Магистра, прошло между рёбрами и вышло из спины, пронзив белый плащ с кровавым солнцем. Золотые руны на правой руке Константина вспыхнули в последний раз — и погасли, как угли, залитые водой. Чёрные линии на левой руке замерли, съёжились и растаяли, как иней на оконном стекле.

Константин посмотрел на меч в своей груди, потом на Гелиоса. Губы его шевельнулись.

— Ты стал лучше меня, — прошептал он. И упал лицом в окровавленный песок.

Великий Магистр Ордена Паладинов, Константин Карающая Длань, лежал на сером песке Мёртвых Земель с мечом в груди. Белый плащ потемнел от крови, и кровавое солнце на спине медленно тонуло в расползающемся багровом пятне.

Гелиос выдернул меч. Клинок вышел из тела с влажным клёкотом, от которого меня передёрнуло. Паладин сделал шаг назад, покачнулся и рухнул на колени рядом с телом учителя. Меч беззвучно опустился рядом, подняв фонтанчик сухой пыли. Руки Гелиоса безвольно раскинулись, и кровь из его ран медленно смешивалась с кровью Константина на сером песке, образуя тёмную лужу, в которой нельзя было отличить одну от другой.

Тишина. Две секунды, может три. Достаточно, чтобы осознать, что именно произошло. Но отнюдь недостаточно, чтобы это пережить.

Потом тишина кончилась.

Паладины за спиной мёртвого Константина зашевелились. Двадцать с лишним воинов в белых плащах, которые только что послушно и покорно наблюдали за гибелью своего вождя, пришли в движение одновременно, как единый организм. Мечи покинули ножны, и серый воздух Мёртвых Земель наполнился лязгом стали и скрипом сапог по мёртвому песку.

— Убить их! — заорал один из паладинов, рослый, с бородой, в доспехе с золотыми вставками. Офицер, по-видимому, заместитель Константина. — Всех! Ни одного в живых!

Грозные воины бросились на нас. Белые плащи развевались, светящиеся мечи оставляли золотистые росчерки в воздухе, и каждый из этих воинов был обучен убивать с рождения, тренирован до автоматизма и пропитан ненавистью к демонологам, пиратам и всем, кто не вписывался в их картину мира.

А против них по-прежнему стояли только мы. Побитые, истерзанные, полуживые. Кучка раненых и покалеченных бродяг и пиратов. И среди них — один бывший менеджер среднего звена с топором, тремя демонами в кармане и стойким ощущением, что судьба снова подсунула ему невыполнимый квартальный план.

Профессиональная оценка шансов: Шансов нет. Но я обещал себе не умирать. Категорически.

Я мысленно потянулся к печати. Три демона внутри рвались наружу, каждый по-своему: Шуссува скулил и рычал, Левиафан ворочался ледяной глыбой, Ракшас бился о стенки своей клетки четырьмя руками, и сдерживающая печать трещала от их совместного напора.

В предплечье будто всадили разом три стрелы, боль прострелила руку от запястья до плеча. Вызвать всех трёх демонов разом означало выжать из себя всё до последней капли. Каждый призыв отнимал силы, а три одновременно рисковали оставить меня пустой оболочкой, безжизненной и бесполезной.

Но выбора не было.

— Все трое, — мысленно приказал я. — Фас.

В сознании раздался оглушительный звон и хруст, будто кто-то разом расколотил об пол целый хрустальный сервиз. Я машинально поискал глазами источник звука, которого никто кроме меня не услышал. А потом из печати вырвался поток энергии, в котором смешались одновременно чёрный дым, голубое свечение и багровые вспышки.

Шуссува материализовался первым. Чёрный волк размером с телёнка, с горящими жёлтыми глазами, рванулся из столба дыма и врезался в ряды паладинов, как таран в крепостные ворота. Первый паладин не успел даже замахнуться мечом, волчьи клыки сомкнулись на его предплечье, и воин взвыл, выронив оружие.

Левиафан появился следующим. Не в истинном облике, конечно. В замкнутом пространстве под печатью элементал сжался, уменьшился, потерял большую часть своей колоссальной массы. Но даже в уменьшенном виде он производил неизгладимое впечатление.

Водяная фигура высотой в три метра, бесформенная и текучая, с десятком глаз, мерцавших голубоватым светом. Левиафан выплеснулся на серый песок, вода, из которой состояло его тело, вскипела при контакте с сухим раскалённым воздухом Мёртвых Земель. Облако пара окутало фигуру, и из этого облака ударили водяные щупальца, толстые и упругие, каждое длиной метра в четыре.

Ракшас вышел последним. Четырёхрукий демон, багровый, чешуйчатый и огромный, расправил все четыре руки, и когти его, успевшие восстановиться за время заключения, заскрежетали друг о друга, как ножи на точильном камне. Жёлтые глаза — все четыре — горели алчным огнём. Тысячи лет в кристаллическом подвале не утолили его голода, но сейчас перед ним была еда. Много еды!

Три демона на сером песке Мёртвых Земель. Волк, элементал и четырёхрукий великан. Моя личная армия, вызванная из хрустальной тюрьмы ценой, которую я ещё не полностью осознал.

Печать на предплечье горела так, что казалось, рука сейчас обуглится. Три чёрных луча пылали багровым, но через это жжение я вдруг почувствовал, как проступает четвёртый — медленно и неумолимо, как ожог проступает на коже. Голова кружилась, ноги подгибались, перед глазами плясали маслянистые круги. Кровь из носа потекла тёплой струйкой по губам.

Но демоны подчинялись. Все трое.

Шуссува кружил среди паладинов, нападая и отступая, дымное тело мелькало между белых плащей, как клок тумана. Клыки рвали плоть, когти царапали доспехи, а волк был неуязвим для обычного оружия, мечи и арбалетные болты проходили сквозь дым, не причиняя вреда.

Однако клинки паладинов были непростыми. Светящийся металл обжигал демоническую субстанцию, и каждый удар оставлял на теле Шу дымящуюся рану, которая затягивалась медленнее, чем в бою с обычными солдатами.

Левиафан действовал масштабнее. Водяные щупальца хлестали по группам паладинов, сбивая с ног, швыряя в стороны, обвивая тела и сжимая до хруста доспехов. Один паладин, обвитый щупальцем поперёк тела, бился и хрипел, пока металл нагрудника не смялся, как консервная банка. Другой пытался рубить щупальце светящимся мечом, и вода шипела при каждом ударе, но тут же с бульканьем восстанавливалась, заливая рану.

Ракшас был проще и страшнее. Четырёхрукий демон не хитрил, не маневрировал. Он шёл вперёд, как живой таран, и всё, что попадалось на его пути, переставало существовать. Верхние руки обрушивались сверху, ломая щиты и мечи вместе с руками, которые их держали. Нижние руки довершали дело, раздирая живую плоть длинными бритвенно-острыми коглями.

Первый паладин, оказавшийся на его дороге, лишился головы одним ударом верхней руки. Второй был разорван пополам когтями нижних. Третий попытался ткнуть демона копьём, и Ракшас вырвал копьё из рук атакующего, переломил пополам и воткнул получившиеся обломки в грудь владельца, уже бывшего.

Любое воинство из двадцати, да хоть тридцаты бойцов мы сокрушили бы такими силами меньше, чем за минуту. Но паладины были не обычными солдатами.

И то, что произошло дальше, заставило меня усомниться в реальности происходящего.

Бородатый офицер, тот самый, что отдал приказ на уничтожение, поднял правую руку. На его запястье блеснул браслет с чёрным камнем, матовым и пульсирующим, точно таким же, как камень в навершии меча Константина. Он выкрикнул слово, которое не принадлежало ни одному человеческому языку, и из его ладони вырвалось чёрное пламя, как у его мёртвого магистра.

Следом за ним не один — трое паладинов, три воина в белых плащах с символом солнца и кинжала, подняли руки с такими же браслетами. Чёрное пламя метнулось из их ладоней одновременно, и из этого пламени полезли конструкты, чёрные гуманоидные фигуры без лиц и глаз.

«Воины Света», паладины — призывали демонов. Воины ордена, посвятившие жизнь уничтожению демонологии, вызывали демонических конструктов в бой, как заправские чернокнижники.

Гелиос видел это. Вопреки всему, паладин всё равно сумел приподняться, и теперь стоял на коленях рядом с телом Константина и смотрел, как его бывшие братья по оружию используют запретное искусство.

Лицо его было бесстрастным, как посмертная маска, и только глаза горели белым холодным огнём, в котором не осталось ни удивления, ни боли. Только понимание. Окончательное, бесповоротное понимание, что Орден, которому он служил, был пропитан ложью сверху донизу, от Великого Магистра до самого рядового паладина. И единственным, кто действительно искренне верил в великие идеалы Света многие годы — был он сам.

Бой превратился в мясорубку. Демоны против паладинов, паладины с демонами против наших демонов, и посреди этого хаоса мы — почти искалеченные, но ещё живые люди, пытавшиеся не попасть под раздачу.

Рагнар дрался. Старый пират ввинтился в свалку с абордажным ножом, и железная рука работала как щит, отбивая удары, которые раскрошили бы обычные кости. Один паладин замахнулся светящимся мечом, но Рагнар успел подставить железную ладонь.

Металл завизжал от контакта со святым клинком, искры полетели фонтаном, но сплав выдержал. Капитан перехватил меч за лезвие железными пальцами, вырвал из рук паладина и всадил абордажный нож ему в подмышку, в щель между нагрудником и наплечником. Паладин рухнул, а Рагнар уже развернулся к следующему, и на лице его оскалом щерилась волчья усмешка, от которой мне стало легче дышать.

Барса и его люди бились рядом. Чернокожий здоровяк орудовал подобранным паладинским мечом, который в его лапищах выглядел как зубочистка, и каждый удар валил врага, как бык валит забор.

Золотистый росчерк пронёсся в какой-то ладони от моего собственного лица — Сульфур выстрелил. Последней «волшебной» стрелой. И она поразила бородатого офицера, того самого, с браслетом, прямо в лицо. Световая стрела вошла в левый глаз, прожгла череп и вышла из затылка, разбрызгав содержимое на двоих паладинов позади. Офицер рухнул, и чёрное пламя на его ладони погасло, а конструкты, созданные им, расплылись чёрными лужами.

— Стрел нет! — сообщил Сульфур, несмотря на колчан, полный тщательно отобранных и наверняка подходящих снарядов, откладывая лук и подбирая с песка паладинский меч. — Великий Сульфур проявит доблесть в ближнем бою!

И лучник бросился в свалку — как был, босой, со сломанным ребром, размахивая чужим мечом с яростью, которая компенсировала отсутствие техники. Три удара, два промаха: один попал в наплечник паладина, отколов кусок металла. Ответный удар рассёк Сульфуру левое плечо, но лучник не заметил, увлечённый процессом.

Кашкай не дрался. Шаман сидел на сером песке, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону, беззвучно шевеля губами. Может быть, наконец услышал духов? Впрочем, мне было совсем не до этого.

Я сражался неразлучным топором. Первый воин в белом плаще напал слева, и я ушёл от удара, нырнув под светящееся лезвие, и рубанул в колено. Топор вошёл между пластинами наколенника легко, как в масло. Я даже не почувствовал усилия, хотя, казалось бы, должен был уже рухнуть от усталоси в обморок — три демона на марше должны были сожрать все силы ещё несколько минут назад…

Паладин завопил и рухнул в пыль. Второй атаковал справа, и я едва успел подставить топорище. Святой клинок должен был бы рассечь дерево, но рукоять выдержала. Я ударил навершием топора в забрало шлема, металл легко, как-то даже покорно вогнулся, и паладин отшатнулся, хватаясь за лицо.

Третий, крупный, без шлема, ударил меня щитом в грудь — я отлетел на два метра, рухнув на спину. Кристалл Воды за пазухой полыхнул, и я потянулся к нему магией. Влаги в воздухе Мёртвых Земель не было, но кристалл успел восстановить собственный запас. Я вытянул из кристалла поток и ударил им в лицо летящего добивать паладина. Водяной бич хлестнул по глазам и носу, и воин ослеп, хватая ртом воздух. Я вскочил и рубанул его топором в шею, выше кольчуги.

Кровь брызнула на серый песок. Я не посмотрел на тело. Некогда.

Конструкты дрались с моими демонами. Чёрные безликие фигуры наседали на Шу стаей, как охотничьи лайки; волк огрызался, рычал и рвал их на куски, но куски срастались, потому что конструктами управляли двое оставшихся паладинов с браслетами.

Левиафан обвил троих паладинов щупальцами и сжимал, но остальные рубили его водяное тело святыми мечами, так что пар стоял столбом. Ракшас крушил всё подряд, не разбирая, и серый песок покрылся пятнами чёрной и красной крови, перемешанными в жуткую мозаику.

И всё же… мы проигрывали. Нас было меньше, мы были ранены, а воины Ордена, даже потеряв командиров, дрались организованно и жёстко. Из корабля подоспело подкрепление, наверное, резервная группа. Каждого убитого заменял другой, и конструкты восполняли потери. Ракшас ревел, но двое паладинов с чёрными браслетами создавали конструктов быстрее, чем четырёхрукий демон успевал их уничтожать.

Голова кружилась. Кровь из носа текла не переставая, и перед глазами плыли чёрные пятна. Печать горела четвёртым лучом; мельком скосив глаза, я обнаружил, что он проступил окончательно, чётко и ярко, рядом с тремя предыдущими. Уже четыре из девяти. Почти половина пути к точке невозврата… Тело ощущалось чужим, как костюм, надетый наизнанку, мысли путались, как провода в серверной после урагана.

Александр Сергеевич Ветров. Бывший менеджер среднего звена. Силы кончаются, демоны слабеют, союзники падают один за другим. Через пять минут мы все будем мертвы, и правда о машине умрёт с нами. Мир продолжит умирать от жажды, и зелёные поля, о которых мечтает Сульфур, останется картинкой в старой книге.

И тогда из-за бархана показались всадники.