На пятый день Мёртвые Земли решили, что нам мало неприятностей.

Утро началось как обычно, если слово «обычно» вообще применимо к путешествию по территории, где не существует ни звуков, ни ветра, ни малейшего признака жизни. Серый песок тянулся во все стороны плоской безликой равниной, кристаллы Ветра под днищем шлюпа гудели приглушённо, словно стеснялись нарушать эту неестественную тишину. Солнце поднялось, тусклое и безразличное, процеженное сквозь серую дымку, которая висела над горизонтом, размывая границу между землёй и небом.

За прошедшие дни мы подлатали всех раненых, насколько это было возможно, уполовинив количество взятых с собой лекарств. Что же касается перевязочных материалов, тут слово «уполовинили» и вовсе не годилось, потому что их запасы стремительно иссякали. Пришлось даже перекипячивать более-менее целые повязки, используя походный котелок и меч Гелиоса в качестве горелки.

Таким образом бинтов пока хватало, зато неуклонно таяли запасы воды. Я как-то попробовал прикинуть, каким должно быть судно, способное пересечь Мёртвые Земли и вернуться назад с полным экипажем хотя бы из одиннадцати человек на борту, но сдался уже на стадии, когда прикидывал грузоподъемность и вместительность трюма.

Раны у всех заживали, но медленее, чем хотелось бы. У Рагнара по-прежнему побаливало живое плечо и рука временами плохо слушалась. Капитан бодрился и шутил, что вторую руку тоже непременно заменит на железную; при этом, чтобы стоять уверенно, он придерживался за борт, стиснув металлические пальцы так, что крепления поскрипывали. Хотя сам делал вид, что ничего особенного не происходит.

Пятьдесят пять лет, из которых тридцать прошли в абордажах, побегах и штормах, научили старого пирата одному правилу: пока стоишь на ногах, ты жив. А пока жив, жалеть себя некогда.

Гелиос вёл шлюп. Паладин теперь почти не отходил от штурвала. На него одного ушла половина истраченных целебных составов; первые сутки после визита в древнюю лабораторию и битвы с Ракшасем паладин лежал пластом, ни жив ни мёртв, несмотря на все наши старания. Зато на вторые не только пришёл в себя, но и попытался встать.

Рассечённое бедро, залитое зельями и по-возможности аккуратно зашитое, загрубело коркой и вроде бы даже не воспалилось, но Гелиос старался не переносить вес на раненую ногу. А если всё-таки по неосторожности переносил, лицо его белело до оттенка старого пергамента, и шрамы на этом фоне казались пепельно-серыми трещинами, расколовшими фарфоровую маску.

Кашкай безучастно лежал у борта. Трещины в рёбрах всегда заживают долго, а духи по-прежнему молчали, и это беспокоило Кашкая больше, чем что-либо ещё. Без привычного шёпота в голове он чувствовал себя глухим посреди оркестра, который играет мелодию, доступную всем, кроме него.

Сульфур сидел на ящике и с отрешённым видом перебирал стрелы из запасных колчанов, которые сам же и выбрал в Местечке Раифа. Перевязанная грудь ограничивала движения, и лучник работал медленно, осторожно осматривая каждую, как ювелир осматривает драгоценный камень. Босые ноги упирались в палубу, и на левой, лишённой пальцев ступне, была хорошо видна бурая отметина свежего пореза.

Я стоял на носу и смотрел вперёд. Чувствовал я себя относительно неплохо, но каждый поворот головы отчего-то отдавался гулом в черепе. Печать на предплечье тлела чёрными лучами, и жар от неё просачивался глубже, чем раньше, добираясь до какого-то внутреннего пространства, которое я не мог ни назвать, ни определить.

Но самое паршивое всё-таки было не это. Моральный дух команды, кажется упал ниже уровня моря, которого в Пустоши нет и не предвидится. Мы были похожи на унылый отдел продаж в четвёртом квартале, когда план провален, бюджет урезан, а руководство требует удвоить результаты. Только здесь вместо увольнения грозит нечто посерьёзнее.

И всё же точку на горизонте я заметил первым. Крохотную, едва заметную на фоне серого неба. Точка висела в воздухе, неподвижная и тусклая, как родинка на щеке мертвеца. Я прищурился, пытаясь разобрать подробности, но с такого расстояния не смог определить ни размер, ни форму.

— Сульфур, — позвал я, не отрывая от неё взгляда и втайне надеясь, что мне просто мерещится. — Посмотри вперёд. Видишь что-нибудь?

Лучник встал с ящика, прижимая локоть к перевязанным рёбрам, и вытянул шею. Дальнозоркие глаза Сульфура работали как подзорная труба, различая детали на расстояниях, немыслимых для обычного человека. Мне нужно было его зрение, потому что моё собственное заканчивалось там, где начинала размываться серая дымка.

Сульфур присматривался секунд пять. Потом лицо его изменилось. Безумный блеск в глазах сменился чем-то острым и трезвым, как лезвие ножа, которое поворачивают плашмя, чтобы проверить заточку.

— Крейсер, — произнёс лучник, и голос его был лишён привычной наполеоновской патетики. — Имперский крейсер, один. Идёт прямо на нас.

Живот скрутило знакомым ледяным узлом.

— Расстояние? — бросил Рагнар от переборки.

— Далеко, — Сульфур прищурился сильнее. — Но приближается быстро. Очень быстро. Бортовые огни синие. На носу символ, не могу разглядеть, дымка мешает.

— Не нужно разглядывать, — глухо произнёс Гелиос от штурвала. Паладин не обернулся, но плечи его напряглись, и побелевшие пальцы стиснули деревянную рукоять так, что выступили костяшки. — Синие бортовые огни — крейсер класса «Карающий». Личный штандарт Великого Магистра.

Воцарилась тишина. Даже для Мёртвых Земель, где безмолвие было нормой, эта пауза ощущалась тяжелее и плотнее.

— Константин, — добавил Гелиос, и имя прозвучало так, будто паладин проглотил осколок стекла. — Явился лично.

В прошлой жизни я однажды узнал, что генеральный директор лично приехал с проверкой в наш региональный офис. Ощущение было примерно таким же: смесь ужаса и обречённости, приправленная пониманием, что спрятаться негде. Только в прошлой жизни генеральный директор мог максимум уволить. А Великий Магистр инквизиции мог как минимум испепелить.

— Уходим, — Рагнар оттолкнулся от переборки и шагнул ближе к носу корабля. — Полный ход, меняем курс на юг.

— Не уйдём, — Гелиос покачал головой. — «Карающий» вдвое быстрее десантного шлюпа. Кристаллы Ветра на нём военного класса, шесть штук, каждый размером с бочонок. А мы на трёх кристаллах, один из которых барахлит, и заменить некогда. Через двадцать минут он нас догонит.

— Через пятнадцать, — поправил Сульфур, не отрывая глаз от горизонта. — Он ускоряется.

Рагнар стиснул зубы. Железные пальцы сжались и разжались, пружинный механизм в запястье щёлкнул.

— Тогда выжми из этой лоханки всё, что можно, — приказал капитан. — Каждая минута на счету.

Гелиос потянул рычаг тяги до упора. Кристаллы Ветра под днищем взвыли, и шлюп рванулся вперёд, задрав нос. Палуба накренилась, Кашкай, кажется застонал, кто-то из пиратов Барсы выругался. Ветер ударил в лицо, и серый песок внизу превратился в смазанную полосу, мелькавшую под днищем с нарастающей скоростью.

Крейсер рос. Из точки превратился в пятно, из пятна в контур, из контура в силуэт. Угловатый, массивный, в несколько раз больше нашего шлюпа, с бортами, обшитыми тёмным металлом, и орудийными стволами, торчавшими из бойниц, как пальцы скелета, тянущиеся к добыче. На носу, подсвеченный изнутри, горел символ: золотое солнце с двенадцатью лучами и кинжалом в центре. Штандарт Великого Магистра Ордена Паладинов.

— Семь минут, — доложил Сульфур. — Может, меньше — идём на сближение. У них на носу орудие, большое, калибр не могу определить.

— Достаточно большое, чтобы разнести нас в щепки одним залпом, — буркнул Рагнар и перевёл взгляд на меня. — Сынок, у тебя есть план?

Я наскоро оценил возможные тактические варианты.

Вариант один: Бежать. Увы, это невозможно, ибо скорость крейсера превосходит нашу.

Вариант два: Дать бой. Один шлюп против крейсера класса «Карающий» с полным экипажем. Перевод: самоубийство.

Вариант три: Сдаться. Учитывая, что за мою голову назначена тройная награда, а за голову Гелиоса полмиллиона, даже явка с повинной означает казнь с предварительными пытками. Не вариант.

Вариант четыре: Отсутствует. Как и пятый, шестой и все последующие.

Вывод напрашивался сам собой и был очевиден. Когда вариантов нет, приходится действовать без плана. Привычная ситуация для бывшего менеджера, которого вызвали на ковёр без предупреждения.

Ответить я не успел.

Первый залп ударил по корме.

Снаряд врезался в палубу в метре от кормы, разнёс доски в щепки и вырвал кусок обшивки размером с обеденный стол. Взрывная волна швырнула людей по палубе, как кегли. Барса влетел спиной в переборку, кто-то покатился по доскам, прикрывая голову рукой, один из пиратов свалился за борт и повис на верёвке, болтая ногами в воздухе.

Второй снаряд ударил в левый борт. Древесина лопнула, в борту образовалась рваная дыра, через которую засвистел горячий воздух, несущий запах горелого дерева и раскалённого металла. Из пробоины потянулся дым.

— Горим! — не своим голосом заорал Барса, бросаясь к пробоине. — Левый борт горит!

Дым повалил густо и чёрно, пламя лизнуло палубу жадными рыжими языками. Деревянный корпус шлюпа занимался мгновенно, как бумага, пропитанная маслом. Огонь побежал по доскам, охватывая борт от пробоины к носу, и жар стал нестерпимым за несколько секунд.

Третий залп пришёлся в один из кристаллов Ветра на днище. Удар отозвался по всему корпусу, палуба вновь ушла из-под ног, а шлюп швырнуло в сторону, как игрушечный кораблик, который ребёнок пинает в луже. Кристалл погас, и шлюп начал заваливаться на левый бок, теряя равновесие. Два оставшихся кристалла надрывались, но удержать горящий корабль в воздухе на двух точках опоры было так же легко, как балансировать бревно на двух спичках.

— Покидаем корабль! Все за борт! — рявкнул Рагнар голосом, перекрывшим грохот и треск пламени. — Прыгаем! Живо!

Шлюп был уже в четырёх метрах над поверхностью и снижался. Серый песок мелькал внизу, близко, но недостаточно. Прыгать с четырёх метров, едва успев хоть как-то оправиться от серьёзных ран — означало переломать все оставшиеся целыми кости. Но оставаться на горящем корабле означало сгореть заживо.

Барса подхватил безумно озирающегося Кашкая и прыгнул первым. Чернокожий здоровяк рухнул на песок, перекатился, прижимая к груди почти бессознательного шамана, и замер на спине, тяжело дыша. Правда Кашкай тут же скатился с него — с неуклюжестью мешка картошки — и воткнулся головой в песок. Сумка его, набитая склянками и амулетами, звякнула при ударе, и из неё выкатилась какая-то бутылочка, разбившись о камень.

За ними полетели остальные пираты, сосредоточенно, я бы даже сказал, сноровисто.

Сульфур прыгнул изящнее остальных, несмотря на сломанное ребро и босые ноги. Лучник перемахнул через борт, сгруппировался в воздухе и приземлился на песок в перекате, из которого тут же поднялся, сжимая лук в левой руке. Колчан со стрелами покачивался на бедре.

Гелиос бросил штурвал и шагнул к борту. Раненая нога подломилась, и паладин упал на колено. Рагнар подхватил его железной рукой и рывком поставил на ноги.

— Прыгай, парень!

Они прыгнули вместе, Рагнар и Гелиос, переплетясь в неуклюжем клубке рук и ног. Железная рука капитана обхватила паладина поперёк груди, и оба рухнули на серый песок, выбив из него облачко пыли. Рагнар охнул, прижимая железную ладонь к живому плечу, лицо его побелело. Гелиос отполз в сторону, волоча раненую ногу, и сел, тяжело дыша.

Я прыгнул последним. Потому что бывший менеджер, каким бы он ни был трусом в прошлой жизни, в этой жизни усвоил одно правило: командир покидает корабль последним. Даже если корабль не его, даже если команда едва жива, и даже если прыжок с горящей палубы это не совсем то, чему учат на курсах корпоративного управления.

Я перебросил ногу через борт и отчаянно оттолкнулся. Кажется, мы уже не так высоко, интересно, сколько займёт падение? Секунду спустя ботинки ударили в песок, колено прострелило болью, и я завалился набок, перекатился и вскочил, выхватывая топор. Акула в кармане верещала, мечась в складках ткани. Печать на предплечье пульсировала жаром, все три демона внутри чувствовали угрозу и метались в своих клетках.

Шлюп догорал прямо в воздухе. Огонь охватил корпус целиком, от носа до кормы, и пламя рвалось вверх, жирное и рыжее, с чёрными клубами дыма. Два оставшихся кристалла Ветра не выдержали нагрузки и лопнули один за другим с коротким сухим треском, похожим на хлопок пробки от шампанского.

Полыхающий остов рухнул на серый песок, подняв фонтан пыли, и через секунду взорвался. Сжатая энергия кристаллов высвободилась разом, ударная волна прошла по равнине кольцом, и нас обдало горячим воздухом с привкусом озона и горелого дерева. Обломки разлетелись в стороны: горящие доски, куски металла, оплавленные крепления.

Нашего корабля больше не существовало.

И мы стояли посреди серой равнины, побитые, израненные, полуживые, без транспорта, без укрытия, без малейшего шанса убежать. А с северо-запада, неотвратимо и величественно, как ледник, ползущий с горы, надвигался имперский крейсер класса «Карающий».

Мы кое-как поднялись на ноги и теперь просто смотрели. Потому что больше ничего делать не оставалось. Грозный корабль снизился и завис в полусотне метров от нас, на высоте человеческого роста. Тень от него упала на серый песок, и вся наша группа оказалась в полумраке, который ощущался не столько зрительно, сколько физически, как давление на плечи. Кристаллы Ветра на днище крейсера гудели низко и ровно, и гул этот пробирал до самых костей, заставляя зубы вибрировать.

Борта крейсера были обшиты тёмным металлом, тускло поблёскивавшим в сером свете. Орудийные стволы торчали из бойниц, направленные на нас, и каждый ствол мог в любой момент выплюнуть снаряд, который превратит всех нас в мокрое пятно на сером песке. На палубе я разглядел фигуры. Люди в белых плащах, десятки фигур, стоявших у бортов и глядевших на нас сверху вниз.

Паладины.

В днище крейсера раскрылись створки десантного люка, и из него посыпались верёвки. Белые плащи заскользили вниз, как пауки по паутине, и через полминуты на сером песке перед нами выстроились не меньше двух десятков воинов в полной боевой выкладке. Пылающие мечи, нагрудные пластины с солнцем и кинжалом, тяжёлые сапоги, оставлявшие глубокие следы в мёртвом песке. Они встали полукругом, перекрывая нам пути отступления, хотя отступать было некуда, потому что вокруг не было ничего, кроме бесконечной тусклой равнины.

Последним спустился он.

Константин не воспользовался верёвкой. Великий Магистр Ордена Паладинов просто шагнул за борт крейсера и спланировал вниз. Белый плащ с кровавым солнцем распахнулся за спиной, как крылья хищной птицы, и золотые руны на правой руке вспыхнули ярче, когда ноги его коснулись серого песка. Приземление вышло мягким и бесшумным, как у кошки.

Три глубоких шрама пересекали его лицо от правого виска через щёку к подбородку, параллельными бороздами, оставленными когтями какого-то демона много десятилетий назад. Глаза были светлые, цвета зимнего неба, пронзительные и холодные, лишённые даже намёка на теплоту. Правую руку покрывали золотые руны, светящиеся мягким пульсирующим светом в такт сердцебиению. Волосы были седые, коротко стриженные, и седина эта была не старческой, а серебристо-стальной, как у человека, который поседел не от возраста, а от того, что видел слишком много такого, от чего нормальные люди теряют рассудок.

На вид ему было за семьдесят, но двигался он так, будто ему и тридцати нет. Каждый шаг выверен, каждый жест экономен, ни одного лишнего движения. Профессионал, который полвека оттачивал ремесло убийства и довёл его до состояния искусства.

В правой руке Константин держал меч. Не обычный паладинский клинок, сияющий жгучим белым светом. Этот меч был другим. Лезвие длиной в метр, узкое, слегка изогнутое, из металла, который менял цвет при каждом повороте: серебристый, потом молочно-белый, потом тускло-золотой. В навершии рукояти сидел камень, матово-чёрный, и камень этот пульсировал, как живое сердце.

Константин остановился в десяти шагах от нас. Паладины застыли за его спиной, и между нами повисла пауза, настолько плотная, что воздух казался твёрдым.

Потом Великий Магистр заговорил.

— Гелиос.