Стоящий у руля Гелиос скептически хмыкнул, мол, наконец-то до дурака дошло, что духов нет.

— Может, уснули? — предположил Рагнар, не желавший ввязываться в метафизическую беседу. Капитан стоял рядом с Гелиосом, придерживаясь железной рукой за переборку и сосредоточенно вглядывался в мертвенную даль.

Кашкай покачал головой. Медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом.

— Духи не спят. Духи всегда рядом, всегда шепчут, всегда подсказывают. С пяти лет, когда бабка-шаманка впервые научила меня слышать; двадцать два года они были со мной. Бывало они замолкали, но никогда не уходили. Ни в бурю, ни в бою, ни когда я три дня пролежал в бреду от лихорадки в канаве под Тамбовом. Они ворчали, ругались, иногда врали, но всегда оставались рядом.

Кашкай прижал ладони к вискам.

— А сейчас пусто. Как будто в голове выключили свет. Я зову, а в ответ ничего. Ни шёпота, ни эха. Пустота.

Я хотел было пошутить — эдак едко, остроумно, чтобы развеять и без того напряжённую атмосферу, но вдруг подумал: а будь это самый обычный сотрудник, лишившийся доступа к корпоративной базе данных в разгар квартального отчёта?

Что-то подобное я чувствовал и сам, оставшись без интернета в один прискорбный момент, когда сервер упал на трое суток, а восстановить никто не мог. Уже на первый день я лез на стену, на второй чуть не впал в депрессию, а на третий был уже всерьёз готов попробовать запрограммировать кофеварку, чтобы почитать новости.

Теперь даже вспоминать об этом не хотелось. Я внимательнее присмотрелся к несчастному шаману. Тому и правда было худо. Напрашивался вывод, что если даже духи боятся этого места, нам здесь определённо не рады.

Паладин вёл шлюп уверенно и ровно, несмотря на странный окружающий пейзаж и массу мрачных баек, которые ходили об этих местах. Теперь же он задумчиво полуприкрыл глаза и поводил головой из стороны в сторону, а затем обернулся к нам.

— Здесь нет аур, — произнёс он, и в голосе его звучало нечто, похожее на удивление или даже недоумение. — Вообще ни одной. Ни демонических, ни человеческих, ни звериных. Мой дар работает, но видеть нечего. Как будто смотришь в пустую комнату.

— Мёртвые Земли, — Рагнар произнёс это с мрачным удовлетворением человека, чьи худшие ожидания оправдались. — Названы так не для красного словца.

Я подошёл к носу шлюпа и стал смотреть вперёд. Серая равнина тянулась до горизонта, монотонная и гнетущая. Ни камня, ни впадины, ни следа живого существа. Даже трупов не было: ни костей, ни высохших тушек ящериц, ни скелетов верблюдов, которые иногда попадаются на пустынных тропах.

Пустынные хищники и падальщики охочи до дармового мяса и зачастую от несчастной жертвы остаётся лишь несколько костей из тех, что оказались попрочнее. А здесь — ничего. Это была какая-то совершенно неестественная пустота.

Акула в кармане молчала. Рыбёшка забилась поглубже и не высовывалась, что было на неё совершенно непохоже. Обычно акула хотя бы напоминала о себе каждые полчаса, в надежде если не на еду, то на внимание. Здесь она затаилась, как мышь в норе, и я чувствовал через ткань, как мелко дрожит её крохотное тело.

Тогда я прикрыл рукой предплечье и попробовал прислушаться к тому, что творилось сейчас под печатью. Шуссува не скулил, не метался. Левиафан не ворочался. Оба демона настороженно замерли, как самые обычные звери, учуявшие хищника крупнее себя. Да и жар от печати казался слабее, приглушённее, словно и на неё влияло непонятное давление этого места.

С момента пересечения границы этого неприветливого края мы летели уже шесть часов. Или семь, или восемь, я сбился со счёта, потому что пейзаж не менялся, и привязать течение времени было не к чему. Солнце ползло по выцветшему небу, но даже солнечный свет здесь казался блёклым, как будто пропущенным через грязное стекло. Шлюп почти не отбрасывал тени, это это не вязалось вообще ни с какими законами физики, но серый песок поглощал свет, как промокашка поглощает чернила.

Барса и его люди расположились на корме. Чернокожий здоровяк стоял, облокотившись на борт и смотрел на серую пустыню с выражением человека, который повидал в жизни много скверного, но такого паскудства не видел ни разу.

— Командир, — обратился он, по привычке, ко мне. — Сколько нам ещё лететь через эту дрянь?

— Не знаю, — честно ответил я. — Карт Мёртвых Земель не существует. Никто их не составлял, потому что составлять было некому.

— Обнадёживает, — Барса хмыкнул и отвернулся, вглядываясь в горизонт позади корабля, на котором давно пропали все признаки хотя бы разрушенной цивилизации.

Провизии мы взяли с собой достаточно, но всё равно решили в пути хоть немного экономить. Вдобавок на борту шлюпа нашлись имперские сухие пайки, безвкусные галеты из прессованной муки и вяленое мясо, жёсткое, как подошва.

Воды было меньше, три бочонка, литров по двадцать каждый, и я мысленно возблагодарил высшие силы за то, что их всё-таки взяли с собой — на всякий случай как неприкосновенный запас. Потом прикинул расход на одиннадцать человек.

Да, кристалл Воды, бережно спрятанный у меня за пазухой, мог конденсировать влагу из воздуха, но здесь, в Мёртвых Землях, воздух был настолько сухим, что конденсировать оказалось нечего. Молекулы воды, рассеянные в атмосфере обычной пустыни, здесь отсутствовали начисто. Кристалл тянулся к влаге — и не находил ничего, как антенна, ловящая мёртвый эфир.

В прошлой жизни я как-то занимался оптимизацией расходов отдела логистики и знал, что дефицит ресурсов убивает любой проект быстрее, чем ошибки планирования. Вода была здесь одним из основных ресурсов, а проектом были наши жизни. Математика выходила простой и безжалостной.

Шестьдесят литров на девять человек. При минимальном расходе два литра на душу в сутки (а в жару нужно три) хватит максимум на трое суток.

Итак, если через двое суток мы не найдём воду, надо разворачивать корабль и мчаться назад на всех парах, иначе математика убьёт нас раньше, чем местные демоны, какие бы они ни были.

Над Мёртвыми Землями стал сгущаться вечер, когда Сульфур, который последние часы разглядывал горизонт с сосредоточенностью дальнозоркого часового, вдруг вскочил на ящик и вытянул руку вперёд.

— Вижу что-то, — объявил он. — Далеко. На горизонте. Белые штуки.

— Какие «белые штуки»? — Рагнар прищурился в указанном направлении, но ничего не разглядел.

— Стены. Или башни. Или столбы. Или зубы великана, которого Великий Сульфур одолеет в честном бою.

— Зубы великана, — повторил Рагнар тоном человека, который давно перестал удивляться, но ещё не утратил способности к естественному раздражению невнятным бредом. — Гелиос, возьми курс на «белые штуки».

Паладин оглянулся на Сульфура, тот пальцем указал необходимое направление, и Гелиос довернул штурвал. Минут через двадцать я тоже увидел. Сульфур оказался прав. На горизонте из серого песка поднимались белые вертикальные формы, похожие издалека на обломки колонн или стены разрушенного здания. Но по мере приближения стало ясно, что это не руины в привычном смысле слова.

Это были здания, и стояли они на поверхности. Не засыпанные песком до верхних этажей, как воронежские девятиэтажки. И не утопленные в толщу, как монастырь в Местечке Раифа, где мы оставили раненых пиратов. Стояли целиком, от фундамента до крыши, будто песок обходил их стороной. Будто серая пустыня расступилась вокруг них, оставив незасыпанной площадку диаметром в несколько сотен метров.

Шлюп завис над краем этой площадки. Я перегнулся через борт и посмотрел вниз. Поверхность под зданиями была не песчаной. Каменные плиты, белые, как и стены, уложенные встык, без зазоров и швов. Плиты были чистыми, без единой песчинки, без трещинки, без следа эрозии. Как будто их положили вчера.

— Садимся, — распорядился Рагнар.

Гелиос опустил шлюп на каменную площадку. Кристаллы Ветра затихли, и когда их гул прекратился, тишина навалилась с удвоенной силой. Мы стояли на палубе и смотрели на безмолвные строения. Странные здания глядели на нас в ответ пустыми оконными проёмами, тёмными и бездонными, как глазницы черепа.

Их было пять. Пять белых строений, расположенных полукругом на каменной площадке. Не прямоугольные коробки, к которым я привык в обоих своих жизнях, а обтекаемые, плавные, с округлыми углами и куполообразными крышами.

Стены изготовлены были из материала, которого я никогда не видел. Не камень, не металл, не дерево. Что-то гладкое, молочно-белое, без единого шва, без единой трещины. Осторожно перевалив через борт, я сделал несколько шагов вперёд и провёл ладонью по стене ближайшего здания. Поверхность была прохладной и скользкой, как полированное стекло, но кажется, намного твёрже — ногтём точно не поцарапать.

В прошлой жизни я видел подобные материалы только в научно-фантастических фильмах, когда герои находили инопланетную базу и ахали от технологий, опередивших время на миллионы лет. Здесь ахать было некогда, но ощущение было точно таким же. Кто бы ни строил эти здания, они располагали знаниями и навыками, которые современной Песчаной Империи и не снились.

— Древняя цивилизация, — произнёс Гелиос, озираясь. Паладин тоже ступил на гладкие плиты и положил ладонь на рукоять меча, но не вынимал его. — Та самая, о которой даже в Ордене рассказывают только всякие небылицы. Которая строила города из белого камня.

— Это не камень, — возразил я, снова потрогав стену. — Какой-то синтетический материал. Композит, полимер, что-то такое, чему в этом мире нет названия.

— Духи молчат, — напомнил Кашкай, стоявший чуть позади и переминавшийся с ноги на ногу. Шаман выглядел потерянным, как ребёнок, которого впервые привели в школу и оставили одного. Без духов Кашкай лишился не просто источника информации, он лишился опоры, на которую привык полагаться при каждом шаге, каждом решении, каждом повороте дороги. — Это место старше духов. Думаю, они не знают его и боятся.

— А ты? — я посмотрел на шамана.

Кашкай помолчал. Впервые за всё наше знакомство он не сослался на духов, не отшутился, не сморозил благодушную глупость. Просто ответил:

— Я тоже боюсь. Но идти-то всё равно надо.

Рагнар распорядился, чтобы Барса с троими его ребятами остался у шлюпа, для охраны. Мы впятером двинулись на разведку. Рагнар шёл первым, сжимая абордажный нож в железной руке. Гелиос за ним, с мечом наготове. Я посередине, с топором на поясе и арбалетом за спиной.

Кашкай замыкал, прижимая к груди сумку, из которой торчали горлышки склянок. Сульфур шёл сбоку, с луком и стрелой на тетиве, бесшумно ступая по белым плитам босыми ногами. Лучник так и не обулся, несмотря на все увещевания Рагнара, и порез на левой ноге, который, конечно, перевязали, но чистый бинт уже успел пропитаться бурым.

В ближайшее здание вёл широкий арочный проём. Дверей не было: ни деревянных, ни каменных, ни металлических. Просто проём в стене, достаточно широкий, чтобы через него мог проехать верблюд. Внутри оказалось светло, и поначалу я не понял, откуда идёт свет. Окна выходили на площадку, но солнце уже клонилось к горизонту, и его лучи едва проникали внутрь.

Свет исходил от самих стен. Мягкое, ровное матовое свечение, льющееся из глубины материала, как будто стены были полупрозрачными, и за ними горела лампа. Свечение было слабым, однако его вполне хватало, чтобы различать очертания предметов и не спотыкаться.

Помещение оказалось просторным, с высоким куполообразным потолком. Вдоль стен стояли конструкции, назначение которых я не мог определить с первого взгляда. Не мебель в обычном понимании. Столы из того же белого материала, вплавленные в пол, как будто выросшие из него.

На столах лежали какие-то предметы: металлические рамки, стеклянные пластины, трубки из прозрачного материала, соединённые в сложные переплетения. Всё было покрыто толстым слоем серой пыли, которая скопилась за столетия или тысячелетия, но не тронуто ни ржавчиной, ни коррозией, ни гнилью. Материалы, из которых всё это было сделано, не подчинялись обычным законам разрушения.

— Лаборатория, — пробормотал я, осматривая ближайший стол. — Исследовательская лаборатория.

Рагнар повернулся ко мне с выражением, которое означало «объясни на человеческом языке».

— Здесь что-то изучали, — уточнил я. — Проводили опыты. Видишь эти трубки, рамки, пластины? Наверняка это оборудование для экспериментов. Как в лавке алхимика, только на несколько тысяч лет вперёд.

На стенах были надписи. Не резные, не нарисованные, а будто впечатанные в материал изнутри, чёрные знаки на белом фоне. Символы, непохожие ни на один алфавит, который я знал. Не имперский язык, не пиратский жаргон, не арабская вязь, которой пользовались южные торговцы. Угловатые знаки, строгие и геометричные, каждый из которых состоял из прямых линий и острых углов.

Я приблизился к стене и вгляделся в символы. Первые секунды они оставались бессмысленным набором угловатых чёрточек. Потом печать на предплечье дёрнулась, жар стал чуть интенсивнее, и в голове словно щёлкнул невидимый переключатель.

Знаки поплыли, перестроились, и я с удивлением понял, что начал различать смысл. Не читать в полном значении этого слова, скорее угадывать, подбирая обрывки чужой памяти, которой успел поделиться со мною Левиафан. Элементал прожил тысячи лет рядом с этой цивилизацией, их язык отпечатался в его памяти, а память Левиафана теперь лежала где-то в глубинах моего сознания.

— «Лаборатория кристаллической энергетики», — прочёл я вслух, водя пальцем по надписи над дверным проёмом, ведущим дальше вглубь здания. — «Корпус три. Отдел прикладных исследований».

— Ты читаешь это? — Гелиос уставился на меня с нескрываемым изумлением.

— С трудом, — признался я. — Память Левиафана. Когда я запечатал его, часть его воспоминаний перешла ко мне. Я не владею языком, и будь такая необходимость — объясниться бы не смог, но обрывки застряли в голове, и иногда получается сложить буквы в слова.

— Демоническое знание, — паладин произнёс это без прежнего отвращения, скорее с усталым констатированием факта. Ещё недавно он назвал бы это богомерзостью и потребовал, чтобы я покаялся. Но сейчас просто кивнул и двинулся дальше.

Мы прошли через несколько залов. Везде одна картина: лабораторные столы, оборудование, надписи на стенах. Кристаллическая энергетика. Я вчитывался в надписи, складывая из угловатых символов слова и фразы, и постепенно картина прояснялась.

Этот комплекс был исследовательским центром, где учёные древней цивилизации изучали свойства магических кристаллов. Те самые кристаллы, которые в нынешнем мире используются повсеместно: кристаллы Огня для нагрева, кристаллы Ветра для полёта, кристаллы Воды — для парового двигателя.

Мы используем их как батарейки, вставляем в приборы и пользуемся, не понимая, как они работают. Может быть, здесь их и изобрели и сумели синтезировать? Или изучали — разбирали на составляющие, измеряли потоки энергии, строили теории и проверяли гипотезы.

В одной комнате на стене нашлась схема. Белые линии на тёмном фоне, сложная паутина соединений, в узлах которой стояли стилизованные изображения кристаллов. Подписи были слишком мелкими, чтобы разобрать без лупы, но общий смысл я уловил.

Схема описывала передачу энергии между кристаллами на расстоянии. Беспроводная передача стихийной энергии, усиление сигнала через промежуточные узлы, фокусировка потока в заданной точке. Вот он — принцип, который лежал в основе климатической машины.

— Они создали технологию здесь, — произнёс я, обводя рукой комнату. — Климатическую машину спроектировали в этих стенах. Учёные, а не маги. Инженеры, которые понимали физику кристаллов на уровне, до которого нам — как до луны. До трёх лун, если точнее.

— Учёные, которые уничтожили мир, — мрачно добавил Рагнар.

— Или те, чьи разработки кто-то украл и использовал для уничтожения, — возразил я. — Это не одно и то же.

Мы вошли в следующее помещение, и здесь увиденное заставило нас остановиться…