Комната была меньше предыдущих, скорее кабинет, чем лаборатория. Стол у стены, полка с рядами цилиндрических контейнеров, кресло, плавно выраставшее прямо из пола. И скелет.

Он сидел в кресле, откинувшись на спинку, как человек, который уснул на рабочем месте и не проснулся. Кости были выбелены временем, и давно должны были истлеть и рассыпаться прахом, но когда я присмотрелся, заметил, что они сохранились удивительно хорошо. Ни следов грызунов, ни трещин от перепадов температуры. Мёртвые Земли сохраняли всё, что попадало в их пределы, как формалин сохраняет образцы в медицинских лабораториях.

На скелете висели остатки одежды. Причём это были не пустынные тряпки из грубой ткани песочного цвета, к которым я привык за время жизни в Пустоши. Что-то другое — материал, похожий на тонкую кожу, но слишком гладкий и однородный для натурального. Неизвестная нам синтетика, как и стены здания. Одежда сохранила даже цвет — бледно-голубой с белыми вставками на плечах, и на левой стороне груди виднелась эмблема: стилизованное изображение кристалла в круге из лучей.

— Учёный, — определил я. — Сотрудник этого комплекса.

Рядом с креслом, на полу, лежала прямоугольная пластина из плотного серого материала, похожая на тонкую книгу. Я поднял её и открыл. Внутри оказались страницы, тоже из синтетического материала, тонкого как пергамент, но гораздо более прочного и долговечного. Страницы оказались исписаны мелким почерком — всё те же угловатые символы, но написанные от руки, неровно, с исправлениями и помарками.

Нетрудно было догадаться, что это рабочий дневник.

Я перелистнул несколько страниц. Первые записи были аккуратными, деловыми, похожими на скучный служебный журнал: даты (в непонятной системе летоисчисления), результаты экспериментов, числовые данные. Однако чем дальше, тем сильнее почерк менялся, становился торопливее, крупнее. Помарок и зачёркиваний прибавлялось с каждой записью.

Я вчитывался, складывая слова из обрывков, благодаря Левиафану всплывавших в памяти, и каждая новая фраза ложилась в общую картину как фрагмент мозаики. Не все слова поддавались расшифровке. Некоторые я угадывал по контексту, другие так и остались непонятными. Но общий смысл проступал сквозь пробелы, как рисунок проступает сквозь слой грязи на старом холсте.

— «…эксперимент вышел из-под контроля», — прочёл я вслух, и мой голос в маленькой комнате звучал гулко, словно доносился издалека. — «Машина перекачивает воду быстрее, чем мы рассчитывали. Модель предсказывала плавное перераспределение влаги, но реальные показатели…» дальше цифры, не могу разобрать, какая-то система измерений, «…превышают расчётные в…» Не разберу, во сколько раз. «…Нужно остановить её, но Совет отказывается…»

Я перевернул страницу. Почерк стал ещё более нервным, буквы прыгали, как кардиограмма.

— «…Они верят, что контролируют процесс. Три голосования. Трижды отказ. Совет считает, что побочные эффекты…» Тут слово не могу прочитать. «…временные и обратимые. Но данные говорят об обратном. Уровень…» Опять непонятный термин. «…падает…» тут опять не понимаю; что-то вроде «умножение на умножение»… возведение в степень, что ли? В общем, «очень быстро». «Реки на юге уже обмелели. Через двадцать лет»…

Я замолчал. Следующая запись была короче и написана другими чернилами, будто между двумя строчками прошло время.

— «Совет принял окончательное решение. Машину не остановят. Они нашли способ использовать её для продления жизни, хотя это считалось невозможным. Направленный луч высокой плотности — и энергия, которую мы вырабатывали для поддержания рек, может быть сфокусирована на площади в несколько квадратных метров. Результат: полное изменение живого объекта, находящегося в зоне облучения. Исцеление, восстановление, заживление ран. Фактически почти полное бессмертие. Они назвали это „инструментом поддержания порядка“. Я называю это безумием, ведь это нарушит»…

В комнате было тихо. Рагнар стоял у стены, скрестив руки на груди, железные пальцы впились в плечо живой руки. Гелиос замер у дверного проёма, и его побелевшее лицо напоминало маску из того же материала, что и стены комплекса. Кашкай сидел на полу, обхватив колени, и раскачивался из стороны в сторону, беззвучно шевеля губами, призывая духов, которые не отвечали. Сульфур стоял на пороге, вглядываясь в коридор, и не комментировал происходящее.

— Последняя запись, — произнёс я, перевернув страницу. Почерк здесь был совсем другим. Не нервным, не торопливым. Таким спокойным, как будто это писал обречённый, который уже всё понял, смирился, и потому спешить ему некуда.

— «Я остаюсь. Коллеги эвакуировались. Кто-то ушёл на восток, к побережью, кто-то на юг, к предгорьям. Совет перевёл машину в автономный режим, теперь она работает без операторов. Изменить настройки можно только из центра управления, в сердце континента. Ключ доступа…»

Я осёкся. Следующие строки были размыты, пятна расплылись на синтетической бумаге, как будто на свежие чернила капали слёзы. Или вода. Последняя вода, которую этот человек видел в своей жизни.

— «…Я оставляю эти записи в надежде, что кто-нибудь их найдёт. Прости нас. Мы хотели сделать этот мир лучше. Вместо этого мы его убили».

Я закрыл дневник и посмотрел на скелет. На пустой череп, повёрнутый чуть набок, как будто человек в последний момент смотрел в окно, на мир, который его коллеги обрекли на медленную смерть от жажды.

— Прямое свидетельство, — произнёс Рагнар. — Подтверждение всего, что рассказал Левиафан. Катастрофа рукотворная. Совет Древних принял решение не останавливать машину. Они изменили принцип её использования и запустил процесс, который уничтожил мир.

— Совет, — повторил Гелиос, и голос его звучал глухо. — Древний Совет принял решение. Не император. Не диктатор. Совет. Группа людей, которые голосовали. Трижды.

— Духи по-прежнему безмолвствуют, но что-то подсказывает, они бы очень хотели знать о бессмертии, — запинаясь, кажется, с трудом подбирая слова, пробормотал Кашкай.

— Да, мне вот тоже очень интересно, — поддержал шамана Рагнар. — что там Совет Древних придумал насчёт продления жизни, «хотя это считалось невозможным»?..

— Совет… Древних, — протянул я, словно смакуя каждое слово, пробуя его на вкус, чтобы лучше понять. Какая-то мысль маячила на самом краю сознания, казалось: вот-вот пойму, в чём дело. И всё-таки, полной картины я ещё не видел, когда спросил. — Гелиос, а расскажи подробнее про Совет Двенадцати? Кто в него входит?

Паладин хмыкнул, мол, как можно не знать элементарных вещей, особенно когда решением этого самого Совета ты и находишься в розыске, однако тут же без запинки перечислил двенадцать имён вместе с развесистыми титулами и регалиями.

Признаться, я не был готов к такому потоку важной, но уж больно разнообразной информации. И мысль, которая должна была полностью сформироваться, временно поблекла, растаяла, вновь нырнув куда-то в подсознание.

— Коллективная безответственность, — пробормотал я, чтобы хоть что-то сказать. — В прошлой жизни я насмотрелся на то, как комитеты принимают катастрофические решения. Каждый член комитета считает, что ответственность лежит на остальных. В результате отвечать некому, а последствия расхлёбывает весь отдел. Или весь мир, в зависимости от масштаба.

— Дневник нужно забрать, — Рагнар кивнул на пластину в моих руках. — Вещественное доказательство. Если мы доберёмся до людей, которые способны расшифровать это и составить перевод; и если найдём тех, кто готов в это поверить, это изменит расклад.

Я засунул дневник за пазуху, рядом с кристаллом Воды. Внутренний карман куртки был тесноват для такой крупной вещи и протестующе затрещал по швам.

Александр Сергеевич Ветров. Бывший менеджер среднего звена. Ходячий сейф для предметов стоимостью в несколько государственных бюджетов и информации ценой в целый мир. Скоро все карманы полопаются, и содержимое вывалится на пол, как из дырявой сумки курьера, который вечно опаздывает с доставкой.

— Что ж, надо идти дальше, — сказал я, не обнаружив в кабинете, занятом скелетом, больше ничего интересного.

Мы осмотрели ещё два здания. В одном нашли помещение, заставленное стеллажами с кристаллами. Не грубыми самородками, которые добывают в шахтах Пустоши и даже не поделочными камнями, из которых делают украшения кочевники. На стеллажах помещались обработанные драгоценные кристаллы, огранённые с ювелирной точностью, каждая грань отполирована до зеркального блеска — кристаллы Огня, Ветра, Земли и Воды, размером от горошины до куриного яйца, разложенные в строгом порядке.

Некоторые неярко светились, другие потухли, выработав ресурс за тысячелетия хранения. А может быть, неведомые создатели ещё даже не успели наделить эти кристаллы жизнью, влив в них частичку стихии? Да и вообще, кто задумывался о том, как производят эти самые кристаллы? И остались ли теперь мастера, способные на такое? Но даже мёртвые кристаллы были красивы, как музейные экспонаты.

Дух захватило у всех; даже мне, обладателю собственного кристалла Воды, стало не по себе от открывшегося взору богатства.

Сульфур же остановился у стеллажа с кристаллами Огня и уставился на них с выражением ребёнка перед витриной кондитерской.

— Великий Сульфур нарекает это хранилище Сокровищницей Сульфура, — объявил он. — Всё это отныне принадлежит мне по праву первооткрывателя.

— Возьми пару штук на дорогу, — буркнул Рагнар. — Остальное захватим на обратном пути. И пошевеливайся, нам нужно обследовать оставшиеся здания до темноты.

Мы набрали кристаллов, каждый по горсти, рассовав по карманам и мешкам. Да уж, светить таким богатством прилюдно не стоит, если не хочешь оказаться в ближайшей канаве с перерезанным горлом. Но здесь, в Мёртвых Землях, где никого нет, кристалл Огня заменит костёр, кристаллы Ветра — запасные двигатели нашего шлюпа, а кристаллы Воды… Я взял три штуки, самых крупных, и почувствовал, как они отзываются на мою магию, резонируя с большим кристаллом за пазухой. Портативные источники стихии, с которыми маг Воды в пустынном мире из калеки превращается в бойца.

Последнее здание, самое крупное из пяти, стояло в центре полукруга. Куполообразная крыша поднималась метров на пятнадцать, и в её вершине зияло круглое отверстие, через которое в помещение падал столб тускнеющего вечернего света.

Мы вошли через широкий арочный проём и оказались в зале, больше всего похожем на лекционную аудиторию. Ряды сидений, расположенных амфитеатром, спускались к центральной площадке, на которой стоял большой белый стол с углублениями для кристаллов.

На столе была установлена лёгкая, но сложная конструкция, похожая на остов аквариума или трёхмерного экрана, но изображение в нём давно погасло, и лишь по призрачному контуру, время от времени проскакивали слабые голубоватые искорки.

Мы спускались по ступеням амфитеатра к центральной площадке. Я шёл первым, разглядывая надписи на стенах, Рагнар за мной, Гелиос прикрывал тыл. Кашкай семенил посередине, вцепившись в лямку сумки обеими руками. Сульфур, как обычно, двигался сбоку, по соседнему проходу, с луком наготове, бесшумный и сосредоточенный.

Я был уже на третьем снизу ряду, когда пол под ногами явственно загудел.

Гудение шло снизу, из-под каменных плит, и было таким низким, что я сначала даже не услышал его, а почувствовал. Вибрация поднялась по ногам, через колени, по позвоночнику до самой макушки, и зубы застучали друг о друга, как кастаньеты. Стены здания отозвались басовитым резонансом, предметы на лабораторных столах задребезжали, заскользили к краям, что-то со странным звуком упало на пол.

И тут гудение усилилось и превратилось в рёв.

Утробный, нечеловеческий рёв, от которого содрогнулись стены и по куполу побежали трещины. Рёв шёл снизу, по-видимому из подвала, из-под фундамента здания, из глубины, до которой если кто и добирался, так только строители комплекса. Рёв был полон ярости и голода, как крик зверя, запертого в клетке настолько давно, что голод сделался единственным смыслом его существования.

— Назад! — заорал Рагнар, но было поздно.

Пол рухнул.

Не треснул, не просел. Рухнул разом, как провалившийся мост, целиком, от дальнего ряда амфитеатра до центральной площадки. Белые плиты, тысячелетиями державшие на себе вес здания, лопнули по швам, которых, казалось, не существовало, разошлись и обрушились вниз, увлекая за собой ряды сидений, лабораторные столы и нас.

Я падал. Секунду, может две. Достаточно, чтобы успеть подумать одну короткую мысль: «Опять». Потом удар. Каменная крошка, пыль, обломки мебели, чьё-то тело, навалившееся сбоку. Боль в правом плече, в рёбрах, в ушибленном колене, которое и без того напоминало о себе. Белая пыль набилась в рот, в нос, в глаза, и я ослеп на несколько секунд, отплёвываясь и протирая лицо.

Когда пыль осела, я огляделся.

Мы провалились метров на пять, может шесть. Над головой зияла неровная дыра, через которую виднелся купол здания и кусок вечернего неба. Вокруг дыры торчали обломки плит, белые и острые, как зубы в разинутой пасти. Свет сверху еле добирался до дна, но его хватало, чтобы различить контуры помещения, в которое мы попали.

Круглый зал диаметром метров двадцать, с гладкими стенами из того же белого материала, только здесь он не светился. Потолок, вернее то, что было потолком до нашего прибытия, представлял собой хаос из обломков и свисающих кусков арматуры. Там, куда не докатились обломки, пол был ровным и чистым, покрытым мозаикой из разноцветных плиток, образующих какой-то узор, различить который в полумраке я не мог.

И кристаллы.

Повсюду, на стенах, на полу, на обломках рухнувших сверху конструкций, на невысоких постаментах, расставленных вдоль стен, росли кристаллы. Десятки, сотни кристаллов всех размеров, от булавочной головки до полуметровых друз, переливающихся всеми мыслимыми оттенками: багровым огнём, лазурной синевой, зеленоватым мерцанием, молочно-белым…

Попадались даже фиолетовые, золотистые и густо-рубиновые, пульсирующие неровными вспышками в завораживающем ритме. Зал напоминал огромный каменный пузырь — природное чудо, вскрытое ударом геологического молотка — и кристаллы внутри него горели, искрились, сияли, заливая пространство калейдоскопом цветных бликов, от которых рябило в глазах.

— Все целы? — голос Рагнара, хриплый и сдавленный, раздался слева. Капитан выбирался из-под обломка плиты, отталкивая его железной рукой. Лицо его было в крови, рассечена бровь, и тёмная струйка заливала левый глаз. Не критично, но если учесть, сколько раз капитан был серьёзно ранен даже за последнее время…

— Цел, — отозвался Гелиос откуда-то справа. Паладин поднимался на ноги, опираясь на меч. На лбу у него наливалась здоровенная багровая шишка.

— Духи по-прежнему молчат! — сообщил Кашкай снизу. Шаман лежал на спине среди обломков, раскинув руки, и смотрел вверх, на дыру в потолке, через которую мерцали первые звёзды. На левой щеке расцвела ссадина, из рассечённой губы текла кровь, но кости, судя по всему, были целы.

Сульфур обнаружился дальше остальных. Лучник каким-то чудом приземлился на ноги и теперь стоял у стены, вжимаясь спиной в кристаллическую друзу и озираясь по сторонам прищуренными глазами. Он даже лук не выронил и стрела лежала на тетиве. Босая левая нога, обмотанная сбитым окровавленным бинтом, подрагивала, но стоял он ровно.

Я поднялся. Колено гудело, плечо ныло, рёбра протестовали при каждом вдохе. Но будем надеяться, что ничего не сломано, ничего не вывихнуто. Повезло. Или не повезло, потому что везение имеет свойство заканчиваться в самый неподходящий момент.

Профессиональная оценка ситуации:

Местоположение: Подвал древнего исследовательского комплекса. Глубина шесть метров.

Выход: Дыра в потолке. Вскарабкаться теоретически возможно, если найти опору.

Запасной выход: Не известно, если ли он вообще.

Состояние группы: Все живы, все побиты, никто не в лучшей форме.

Обстановка: Кристаллов хватит, чтобы обеспечить энергией небольшой город. Или даже большой. Красиво, но подозрительно.

Источник рёва: Неизвестен и, предположительно, находится здесь, с нами.

Вывод: Когда красиво и подозрительно, жди неприятностей.

Рёв повторился. На этот раз ближе, громче, отчётливее. Стены зала завибрировали, кристаллы на постаментах задрожали, и несколько мелких осколков сорвались и зазвенели по полу. Звук шёл из дальней части зала, оттуда, где кристаллические друзы громоздились особенно густо, образуя нечто вроде стены из сросшихся минералов.

Разглядеть, что между кристаллами есть пролом или щель было решительно невозможно, но тут из-за этой стены выступила тень.