Зеркало в отличие от большинства предметов обихода имеет отношение к духовному миру, а не только к прозе жизни. О том, что это стекло говорит правду, мы узнаем с малолетства, скажем из “Сказки о мертвой царевне и семи богатырях”, в отрочестве – прочтя, предположим, миф о Нарциссе, влюбившемся в собственное отражение в ручье, а в зрелые годы – из несметных стихотворений, например Есенина, Ходасевича или Лосева, чьи лирические герои без удовольствия себя разглядывают. А кому не до вышеперечисленных высоких материй, тот знакомится с веселящими и отрезвляющими свойствами этого оптического приспособления в комнате смеха или в ванной комнате, после нескольких дней загула хлопая себя перед зеркалом ладошкой по опухшей небритой морде и бормоча: “Ну и ну…”

Из тьмы экспонатов Британского музея мне запомнились лишь бронзовые зеркала Древнего Египта: сколько же в них всего понаотражалось за минувшие тысячелетия! Правда, впечатлил и зал часовых механизмов, исправно стрекочущих, будто стригущих время. Впрочем, и зеркала, и часы примерно об одном.

У многих с зеркалами что-то связано, я не исключение. Мое детство было омрачено отставанием по физкультуре. Добрая душа, учитель физ-ры Наумчик (в миру – Наум Львович) не срамил меня прилюдно, но было видно, что я ему неприятен, когда из раза в раз я извивался на турнике всем телом, как червяк, не умея красиво подтянуться заданное число раз и лихо спрыгнуть на мат. Не говоря уже о том, чтобы сделать по рассеянности выход силой.

Та же мучительная для самолюбия история повторялась и когда разбивались на волейбольные или баскетбольные команды. Наумчик подзывал к себе трех наших одноклассников, спортсменов-харизматиков, и они по очереди выкликали себе товарищей для будущей игры. Как последняя дурнушка на танцах, я оставался сидеть с миной показного равнодушия, пока учитель не отсылал меня в качестве обузы и довеска в одну из команд. Череду спортивных унижений я могу живописать долго, но на сегодня хватит.

Было, однако, два вида спорта, с которыми я связывал надежду на реванш и спасение репутации: плавание и лыжи.

Традиция, как известно, великое дело и, случается, даже пересиливает закон, так вот в семье Гандлевских издавна принято хорошо плавать, будто мы от природы принадлежим к каким-нибудь ластоногим. И я в этом вопросе фамилии не срамил, но бассейна в школе не было, так что зайти с этого козыря я не мог.

Оставались лыжи. В зимние выходные родительская компания загружалась в электричку, доезжала до станции Ромашково Белорусской ж/д, делала марш-бросок до Перхушково, откуда ехала обратно, и уже в Москве, если позволяли обстоятельства, не расставаясь до вечера, долго и вкусно обедали у кого-нибудь под водку и приятельский галдеж. Из-за этих зимних еженедельных походов я к девяти годам неплохо владел попеременным и одновременным (“финским”) лыжными шагами, умел с каменным лицом разворачиваться на 180°, будто циркуль, переводить дух, присев верхом на скрещенные между ног палки, – словом, на лыжне я себе нравился.

Накануне районных школьных состязаний на Поклонной горе я пребывал в нервно-приподнятом настроении, впору было напевать себе под нос из Глинки “Близится час торжества моего…”, а мама пришивала мне номер на грудь и спину свитера. Утром родители пожелали мне удачи и ушли на работу. Поскольку я собирался дойти от нашей Студенческой улицы до места состязания пешком, я начал готовиться загодя. Полностью одевшись, я посмотрелся в зеркальную дверь всенепременного славянского шкафа. С удивлением обнаружил, что цифры номера пришиты задом наперед: это было непохоже на аккуратистку маму. Но время позволяло, и я спорол номер, и пришил его заново, и снова подошел к зеркалу – та же чертовщина. Так повторялось трижды, после чего я разрыдался и никуда не пошел.

В молодости и зрелости тоже не обошлось без зеркальной истории. Меня сильно впечатлил фильм “Зеркало” – он много кого впечатлил. Но меня он впечатлил даже слишком, потому что как раз ко времени его выхода и показа в считаных кинотеатрах я работал монтировщиком сцены Театра имени Моссовета и сталкивался за кулисами в недрах театра с разными знаменитостями, включая ослепительную Маргариту Терехову, и ее веселили и смешили воздыхания и страдальческие взоры юного обожателя, рабочего сцены. Так что я смотрел “Зеркало” многократно не только из любви к искусству.

А еще через двенадцать лет отцу дали от предприятия шесть соток топкой земли в пойме узкой петлистой речки. И мы были рады клочку своей земли, трудились на нем не покладая рук и даже до одури, но череда кое-каких странностей и совпадений настойчиво приводила на память некогда взволновавший фильм.

Поначалу я не придал значения тому, что деревня, вблизи которой в детстве проводил лето мальчик Андрей Тарковский, и адрес нашего СНТ совпадают – мало ли Игнатьевых в России?!

Я только недоуменно пожал плечами, когда две дамы интеллигентного вида громко вопрошали из-за зарослей крапивы, где тут дом Тарковских, – чудачек-энтузиасток я, что ли, не видел?!

Я ничего не заподозрил, читая в книге Арсения Тарковского стихотворение “Игнатьевский лес”:

И я бы еще невесть сколько пребывал в неведении, если бы врач-анестезиолог не оказался родом из Техникума, колоритного барачного поселка напротив Игнатьева, по ту сторону подвесного моста через Москва-реку, с безотказным винно-водочным отделом, воспетым в прекрасных стихах:

Да и нас с автором приведенного четверостишия этот магазин выручал не раз – и еще как!

И словно в подтверждение того, что мы и впрямь земляки, анестезиолог сказал, что на его памяти по просьбе знаменитого кинорежиссера наш луг однажды засеяли гречихой. Но я в ответ только что-то пробормотал, потому что наркоз внезапно возымел действие.

Или вот: иду я по просеке, а навстречу мужик с мешком орехов. Мы поздоровались, он сбросил мешок на землю, мы закурили, и по ходу вполне беспредметного разговора он рассказал, как подростком заработал свои первые деньги – три рубля! В фильме планировалась сцена голого мальчикового купания, московские застенчивые отроки отказались заголяться перед камерой, а деревенские каскадеры сверкали задницами за милую душу. Сцена, правда, в фильм не вошла, но деньги не отобрали.

В конце концов стало привычным, что мы сеем газон и трамбуем его связанными между собой покрышками б/у, колем и складываем в поленницу дрова, сажаем флоксы, ирисы и т. п. как бы внутри чужой семейной – литературной и кино– цитаты.

Удачная метафора, как нередко случается в искусстве, реализовалась и сбылась: какой-то варвар вывалил целый кузов строительного и бытового мусора на краю поля – “Как засран лес, как жизнь не удалась…”

Ей-богу, этот гектар Подмосковья просто усеян хорошими стихами!

Но когда с перекошенным лицом я озирал это безобразие, я вдруг заметил в сторонке прислоненную к ольхе зеркальную дверцу шкафа – и все сошлось с ответом!

Зеркало-подкидыш стояло у нас на открытой веранде много лет, сбивая с толку, поскольку отраженная в ней противоположная ветка клена раскачивалась посреди посюсторонних дубовых ветвей – и привыкнуть к этому оптическому аттракциону было невозможно, тем более что они иногда и раскачивались не в унисон.

Но приблудное зеркало разбилось, когда гроза буянила на веранде, а там и наша семья весной 2022 года снялась с места. И теперь, если я хочу освежить в памяти окрестности дачи, я захожу в YouTube и в который уже раз смотрю, как под порывом особенного тарковского ветра артист Солоницын в развевающихся галстуке и пиджаке уходит прочь, а Маргарита Терехова отворачивается от камеры и бредет в сторону бутафорского дома, и в ту же минуту за кадром Арсений Тарковский старым голосом читает стихи про любовь и судьбу, напоминающую безумного переследователя с бритвой в руке.

Сцена и сама по себе сильная, в особенности когда на экране – твои хоженые-перехоженые места.

Но чтобы не заканчивать очерк на печальной ноте, вспомню историю повеселей, снова вернусь в начало 1970-х.

Мой новый, талантливый и энергичный, друг Саша Сопровский предложил для начала литературной деятельности попробовать свои силы на репортерском поприще – по примеру классиков и по совместительству фельетонистов “Гудка”: Ильфа и Петрова, Олеши, Зощенко, Булгакова и др. Я согласился, потому что был в культурных сферах на новенького, а в послужном списке Саши уже значилась организация Клуба Новой Свободы с расклеиванием воззваний на телеграфных столбах и роман “Башня Магистра”, написанный по признанию автора, под влиянием недавно опубликованного “Мастера и Маргариты”.

Мы решили связать свою судьбу с газетой “Московский комсомолец”, чья редакция обреталась тогда на Чистых прудах. Нами занялся сотрудник по имени, кажется, Геннадий Жуковец, он был приветлив и хорош собой. Жуковец пробежал глазами нашу с Сопровским пробную писанину и сказал, что перо у нас из рук не валится, но нам предстоит научиться искусству фельетонной ситуации. Тут, продолжил он, в пяти минутах ходьбы магазин “Спорт”, и у них вечные перебои с кедами. Это вам для затравки, удачи!

С повадкой прожженных газетчиков, не откладывая на потом, мы, что называется, ногой распахнули двери магазина “Спорт”, и деловито, вежливо, но сухо осведомились у девушки за прилавком, как бы нам переговорить с директором, и двинулись в указанном ею направлении.

Навстречу нам шагали двое с блокнотами наперевес, смахивающие в лад булгаковщине тех лет на Коровьева и Бегемота. Видимо, конкуренты – начинающие, как и мы, работники пера. Эти недотепы устроили в дверном проеме затор: я вправо – и долговязый очкарик вправо, а Сопровский нетерпеливо напирает сзади, и на моего визави тоже наседает его мешковатый спутник, я беру влево – и долговязый с коренастым туда же. Нас вывел из замешательства гомерический хохот продавцов и покупателей: мы бодали зеркало. Так что искусством фельетонной ситуации Сопровский и я овладели довольно стремительно, другое дело, что фельетонистами не стали – жизнь распорядилась по-своему.

2024