Будь я американским писателем в возрасте, я бы обязательно написал книжку “Дорога № 1 и другие истории”. Тем, кто не в курсе дела, объясню, что Дорога № 1 (California State Route 1) – знаменитое, очень живописное калифорнийское шоссе, проложенное по тихоокеанскому побережью.

Название книжки красивое и подчеркнуто простое, верно? – “Как название – ничего”, – воспользуюсь речевым оборотом бабушки Льва Рубинштейна.

Нет, я не сетую на свою участь, что-де сочиняю не по-английски, а по-русски: на русском языке тоже написано немало хороших и даже очень хороших стихов и прозы. Не жалуюсь я и на то, что мне недодали красот природы. Уж мне-то, повидавшему Памир, Чукотку, озиравшему с отвесной куэсты Мангышлака бирюзовый простор Каспийского моря, грех жаловаться! Кстати, и знаменитую “Дорогу № 1” я тоже видел – пусть наспех и с третьей, как в сказке или в анекдоте, попытки, но видел. Дело было так.

Много лет назад переводчик моих стихов американец Ф. арендовал машину, и мы пустились в гастроль по Новой Англии и Среднему Западу. При езде на автомобиле видишь, конечно, больше, чем когда тебя передают из рук в руки, встречая в аэропортах городов, где намечены выступления.

Помню, мы проголодались, но мне надоело обычное американское дорожное меню: гамбургеры такие, гамбургеры сякие, картошка фри, кетчуп, кола и т. п. Захотелось чего-то более домашнего, что ли, – супа, котлет с пюре, – смахивающего на отечественный общепит с его первым, вторым и компотом из сухофруктов на третье.

Покладистый Ф. свернул на местную дорогу, и вскоре мы въехали в городок, где, покружив с четверть часа, обнаружили именно то, по чему я соскучился, но удача оказалась с подвохом. Это была столовка столовкой, точь-в-точь как в российском захолустье, но она для вящего сходства была закрыта на какой-то ихний американский учет. Узнавание усугубляли различимые сквозь полутемные окна подробности – стулья, водруженные на столы вверх ногами. Получалось, что нам следует смириться, вернуться и довольствоваться фастфудом на хайвее, но мы, вот беда, заблудились. Надо было не умничать, а слушаться Пушкина, не раз повторявшего за Шатобрианом, что счастье на проторенных путях.

К слову сказать, на могиле Шатобриана я тоже отметился. Я торопился, чтобы прилив Ла-Манша не отрезал нас от места упокоения французского романтика, а Лена на ходу причитала сзади: “Далась тебе эта могила, у нас еще детям ничего не куплено!”

На могиле Пушкина я, конечно, бывал, и не раз, и, вполне вероятно, бормотал:

Правда, мне давно уже кажется, что первые два слова пятой строфы в этом прекрасном стихотворении написаны Ленским:

Легкомыслие – великий дар неба, без него мы бы с утра до ночи с содроганием оплакивали свою ужасную долю, поэтому вряд ли жизнелюбивый автор среди литературных и житейских забот и волнений “каждый день” сопровождал скорбным гаданием.

Но вернусь в США, в городок, из которого мы никак не могли выбраться на трассу. Отчаявшись, мы с Ф. вошли в пункт проката видеокассет узнать у местных дорогу. Два-три посетителя бродили вдоль стеллажей, неспешно выбирая фильм по вкусу, за прилавком стоял – это тотчас бросалось в глаза – психически нездоровый человек. Ф. спросил его, как попасть на хайвей, тот в ответ скривился и произнес нечто, на мой слух, нечленораздельное. Я вышел на деревянное крыльцо, Ф. за мной.

– Я не понял, что он сказал, – признался я.

– Я тоже, – отозвался Ф.

И тут я “поплыл”. Я прежде читал что-то и слышал о политкорректности, но впервые столкнулся с ней вживе. Потом я привык и в Америке, и в Европе к проявлениям общепринятой заботы о людях с изъянами, но тогда мне, еще за неделю до перелета через океан толкавшему коляску с пожилой незнакомкой по Тверской без единого пандуса, прозаическое, само собой разумеющееся участие к посторонней неполноценности было новостью.

Знакомые, по каким-то причинам не прижившиеся в Америке, рассказывали про нее всякие страсти. На что мой товарищ, русский американец со стажем, сказал мне с глазу на глаз, что они даже не представляют себе, насколько она плоха и насколько хороша.

Понятное дело, ничего особенно плохого, кроме убогих окраин, я, турист-верхогляд, не заметил, но убожеством выходца из России не удивишь. А вот непривычно хорошее запомнил.

Поколесив вволю по атлантическому побережью, мы с Ф. перелетели на тихоокеанское, и в Лос-Анджелесе, видимо от низкопоклонства перед Западом, я уже к вечеру нажрался как свинья, точней не скажешь. На другой день нам следовало очутиться в Сан-Франциско, так что чуть свет в аэропорту я был в совершенно разобранном состоянии и только отмахивался и вновь задремывал, когда Ф. и раз, и два, и три подходил ко мне, сообщая с виноватым видом, что нас снова не посадили на рейс, потому что пустили вне очереди беременных, увечных, многодетных и т. п. И улетели мы лишь через восемь часов: боком нам вышла умилившая меня совсем недавно американская доброта.

Когда по возвращении из Америки я делился впечатлениями с Петром Вайлем и живописал ему восьмичасовое похмелье в аэропорту, ехидный мой товарищ подлил масла в огонь: “Жаль, перегон Лос-Анджелес – Сан-Франциско – самая красивая дорога в мире, и на автомобиле как раз восемь часов езды”.

Ну, насчет “самой красивой” мой покойный друг загнул: самых красивых ландшафтов, как и самых великих поэтов, в природе не существует; впрочем, Петр вообще был падок на превосходные степени, шла ли речь о городах, писателях, женской красоте или яствах.

Но я эту его досадную реплику запомнил.

Спустя несколько лет я снова очутился в Лос-Анджелесе и снова с прицелом на Сан-Франциско. На этот раз я принял к сведению слова Пушкина, что “глупец один не изменяется, ибо время не приносит ему развития, а опыты для него не существуют…” Поэтому я был осмотрителен, трезв как стеклышко деловит и попросил хозяев взять мне билет на автобус, чтобы наконец воочию увидеть Дорогу № 1.

В зябких утренних потемках я забрался на переднее сиденье второго этажа междугороднего автобуса, откуда от меня не ускользнул бы ни один изгиб легендарного шоссе, усилием воли отогнал остатки сна и обратился в зрение. Час за часом я нельзя прилежней встречал и провожал взглядом “Макдональдсы”, бензозаправочные станции, павильоны KFS с мужичком на вывеске, похожим на всесоюзного старосту Калинина, и проч., но вожделенная океанская синева не промелькнула ни разу, даже на мгновение. Оказалось, что я угодил на усовершенствованный маршрут и автобус, будь он неладен, не повторял береговую линию, как это делала Дорога № 1, а мчал напрямик по комфортабельному хайвею, последнему слову дорожного строительства.

Я приуныл не на шутку, мне почудилось, что я различаю почерк рока. Но приятель шапочных знакомых вошел в мое положение и с утра пораньше повез на своей машине обратно в Лос-Анджелес.

Ну, красота, спору нет. “Как Дорога № 1 – ничего!”

А мой благодетель восемь часов кряду говорил, говорил, говорил и даже для пущего эмигрантского шика произносил “Америца” вместо “Америка”… Но, как заметил в сходной ситуации Р. Л. Стивенсон, если дареному коню заглядывать в зубы, с него недолго и сверзиться. А Пушкин добавил: “…я не хочу, чтобы могли меня подозревать в неблагодарности. Это хуже либерализма”. Да я и без авторитетных нотаций признателен нежданному доброхоту.

Спасибо и тебе, прекрасная Дорога № 1, петляй вволю по-над Тихим океаном до скончания времен!

Так что, господа хорошие, гештальт, как говорится, закрыт.

2024