В конце 1980-х годов наш приятельский круг внезапно разбогател. Хоть убей не помню, откуда пролился золотой дождь, но могу предположить, что авторов-отщепенцев начали печатать, а расценки еще остались прежними совписовскими: например, за стихотворение в 20 строк, опубликованное в “Дне поэзии”, я получил 300 рублей, то есть четыре своих сторожевых зарплаты. И жена, историк по образованию, стала хорошо зарабатывать репетиторством. Но тратить эти большие, по нашим понятиям, деньги было решительно не на что: магазины радовали трехлитровыми пыльными банками с березовым соком, остальные товары первой необходимости (носки, табак, моющие средства и т. п.) выдавались по талонам.

И мы решили не чахнуть над своим бессмысленным златом, а съездить всей семьей на три летних месяца в Израиль. Сказано – сделано.

Жену с детьми семи и четырех лет я бросил в Иерусалиме на попечение двоюродной тетушки, а сам разрывался между случайными заработками и пьянством с закадычным другом М., нередко совмещая случайные заработки и пьянство.

Наконец во мне заговорила совесть, и, взяв у того же М. брезентовую палатку, мы вчетвером загрузились в автобус и поехали в город Тверию – пожить несколько дней в тишине на берегу знаменитого озера.

Сразу по приезде мы побросали рюкзаки на автовокзале и пошли размять ноги и посмотреть Тверию. А когда через какое-то время вернулись, оторопели: еще недавно оживленный автовокзал вымер, а к нашим беспризорным пожиткам медленно направлялся некто в скафандре с длинным щупом в руке. Меня мигом осенило, и я заорал благим матом: “It's my luggage!”

Потом с этим злополучным лагеджем и ноющими детьми мы мыкались по жаре и не могли найти выхода к озеру: видеть вожделенную водную гладь мы видели, но все подступы оказывались частными владениями. Нам, уроженцам СССР, такое было в диковину. И вокруг ни души.

На закате я заметил за изгородью седого мужчину, поливавшего из шланга газон, и взмолился на своем английском. Он ответил по-русски, что спросит у настоятельницы, и нас пустили в сад женского православного монастыря, и мы очутились одни-одинешеньки на самом берегу Кинерета среди апельсиновых деревьев и банановых зарослей с гроздьями плодов, забранных в специальные сети.

Стало по-южному стремительно смеркаться, но преклонить голову было решительно негде, вернее, невозможно среди несметного мусора – бутылок из-под прохладительных напитков, пластиковой посуды и прочей дряни. Мы с женой из последних сил расчистили пятачок два на два метра, поставили палатку, перекусили наспех вдвоем, потому что детей уже сморило натощак, и тоже уснули.

Весь следующий день мы убирали загаженный берег, купались, грелись на больших серых камнях, окруженных озерной водой.

Мы блаженствовали – действительно блаженствовали – на этом берегу суток трое-четверо. К вечеру сад делался необитаемым, но в течение дня случались и посетители, например гурьба ортодоксальных, судя по черным сброшенным костюмам и шляпам, евреев, шумно плескавшихся в чем мать родила.

И ежедневно ближе к вечеру, точь-в-точь как описано в Новом Завете, на озере поднималось волнение, некогда напугавшее апостолов.

Ночь перед отъездом, видимо, пришлась на выходной или праздник и была шумной: из окрестных отелей гремела музыка, знакомая и незнакомая, хорошая и так себе. Я подумал о своем и заснул. А проснулся оттого, что кто-то снаружи палатки навалился на меня и издает “странные, дикие звуки” – женский лепет, смех не смех, плач не плач…

Я замер, гремела музыка, а вплотную ко мне по ту сторону брезента самозабвенно трахались почем зря!

2025