Овцевод отказался от предложенной спички и прикурил трубку от горящей головни. Мы выбрались на рыбалку в Буффало-Байу[23] и уже успели приготовить и съесть ужин. Жареная свежевыловленная рыба, кукурузный хлеб, картофель, хрустящий бекон для аромата – словом, вышел такой пир, что за ушами трещало.

Разлегшись на траве, мы воскурили фимиам богине Никотин. Луна окружила себя романтическим ореолом в восточной части неба и пролила белое мерцающее сияние на черную воду канала. Бесплотный буксир полз вниз по течению, оставляя за собой зыбкую серебристую дорожку и таинственный плеск волн о невидимые берега. Москиты сердито гудели у границ висевшего над нами табачного облака. Влажный свежий запах поднимался от лопавшихся почек и диких цветов. Мы впятером сидели в светотени из живых дубов и кипарисов и от души трепались, как большинство людей, когда Ночь, великая развязывательница языков, пришла на смену сдержанному Дню.

Ночь нужно винить в том, что поэты, в нарушение обещаний, выдают секреты и бесцветные истории. Мужчина, который в лунную весеннюю ночь не расскажет больше, чем знает, – большая редкость. Четверо из нас успели более или менее очерстветь к влиянию лунного света и роз, но пятый был достаточно молод, чтобы заметить смягчающий эффект поцелуя Луны на макушках темных деревьев, воздушную перспективу длинных облаков и смутно белевшие в темной древесной чаще глазищи цветов кизильника. Он смотрел вокруг и выкладывал свои мысли без лишних прилагательных, а мы, много повидавшие на своем веку путники, только хмыкали в ответ, попыхивали сигарами и трубками и отказывались поддерживать разговор о таких пустяках.

– Разве это не прекрасно? – спрашивал молодой человек. – Небо походит на тайный храм из сновидений, сумрачный лес напоен тайной, тишина нарушается лишь едва уловимым дыханием природы…

– Мило, спору нет, – ответил ему страховой агент, – но позвольте мне вам сказать: я видывал людей, заработавших неизлечимую хворь на берегах этого старого байу. Чувствуете, как влажность усиливается с каждой минутой? Человеку не дано знать будущего, а если мужчина обременен семьей, он тем более должен…

– Заткнись, – вспылил аптекарь. – Раз уж такой разговор, посоветуй меня своему невезучему знакомому! Мы здесь ради удовольствия, в увеселительной, можно сказать, поездке, а я должен слушать чьи-то разглагольствования о делах! Что касается твоей якобы неизлечимой малярии, два флакона моего…

– И этот туда же, – вмешался юрист. – Вы, парни, так накатали привычную колею, что не можете никуда свернуть. Посадите меня на место свидетеля, и я присягну, что никогда не говорю о делах за стенами офиса. Выведите меня из зала суда, если это не так!

– Эта ночь, – сказал овцевод, – напоминает мне ту, когда я заплутал в кустарнике у Фрио. Такая же ночь стояла перед утром, когда я увидел мируж.

– Как-как? Мираж, может быть? – перебил его молодой человек.

– Не, – отозвался овцевод, – не «как мираж», а мируж, причем самый явственный из тех, что попадались мне на глаза. С ним тоже вышло не пойми что, и я нечасто об нем говорю, уже убедившись, что недоверие так и ждет за углом моего рассказа.

– Закуривай, – предложил аптекарь, потянувшись за мешком с табаком. – И выкладывай свою байку. Сейчас на свете почти не осталось такого, во что нельзя поверить.

– Стояла тогда осень восьмидесятого года, – начал овцевод. – Вел я овечий бизнес в округе Ла Салль. Налетел сильный северный ветер и разогнал мое стадо в полторы тысячи голов к чертям собачьим. Пастух ни хрена не смог сделать – овцы разбежались кто куда по зарослям чапараля. Ну, сел я на своего мерина и битый день их собирал. До вечера большую часть согнал. Мимоезжий мексиканец сказал мне, что на пересечении Пало Бланко и Фрио пасется большой овечий «тахо». Я туда. На закате выезжаю на равнину, заросшую мескитником, а вокруг ни черта не видать дальше, чем на пятьдесят ярдов. Вот там я и заблудился. Не то четыре, не то пять часов мой меринок плутал по зарослям колючей юкки, наматывая круги и не больше моего соображая, куда нас занесло. К полуночи я плюнул, привязал мерина и улегся, укрывшись попоной, ждать утра. Я с ума сходил от беспокойства, как там жена с ребенком, – они остались на ранчо одни, и я не сомневался: перепугаются до смерти. Бояться-то вообще нечего было, но вы же знаете женское племя: только ночь придет, они уж и обмирают, особенно когда на десять миль вокруг нет соседей.

Проснулся я на рассвете, огляделся и сообразил, где я. Прямо оттуда, где я стоял, было видно дорогу в Форт-Ивелл и большой высохший вяз на обочине – короче, места знакомые, до ранчо восемнадцать миль. Я прыгнул в седло и тут, глянув из Фрио в сторону дома, увидел мируж. Миружи эти, кстати скажу, чудо чудное. Я их за жизнь и видел-то три или четыре штуки. Утро выдалось сырое, по небу плыли тучные курчавые облака, и лощины были полны туманом, словно молоком. И вот вижу я свое ранчо, дом, загон для стрижки овец, изгородь с висевшими на ней седлами, поленницу, а перед ней топор, воткнутый в бревно, – короче, весь двор как на ладони, а вокруг меня-то туманное утро! Все казалось каким-то призрачным, выше и больше, чем на самом деле, но я разглядел даже белые занавески на окнах и ягнят, щипавших траву в загоне. Меня даже в пот бросило от этакой картины, притом что я-то находился в восемнадцати милях.

Тут гляжу, открывается дверь и выходит моя жена с малышом на руках – я ей едва не крикнул что-то. Сами понимаете, я был рад ее увидеть и убедиться, что с ней и дитем все в порядке. И тут замечаю – сбоку маячит крупное черное пятно. Скоро оно стало четче, будто кто фокус навел. Вижу, мексиканец в широкополом сомбреро подъехал к изгороди и остановился. Постоял с минуту, и тут моя жена опрометью бросилась в дом и заперлась там. Гляжу, мексиканец спрыгнул с лошади, подергал дверь, пошел к поленнице, выдернул топор, вернулся и давай крушить дверь. Тут мируж начал бледнеть и таять. Не знаю, что на меня нашло, но я как дурень выдернул из чехла мой «винчестер», поймал негодяя на мушку и выпалил. Костерил я себя как последнего дурака – поди-ка подстрели кого с восемнадцати миль! Я не глядя сунул «винчестер» обратно в чехол, дал шпоры меринку и рванул через заросли, как кукушка за гремучей змеей.

Восемнадцать миль я одолел за восемьдесят минут. На дорогу не выезжал ни разу – ломился сквозь чапараль, сигал через опунции, перемахивал высохшие русла ручьев. Доехав до ранчо, я ссыпался с моего меринка, а тот привалился к изгороди – пот с него ручьями тёк – и с невыразимым укором уставился на меня. Не отдышавшись, я перепрыгнул изгородь и в несколько прыжков оказался у задней двери. Взбежав на крыльцо, я истошно заорал, зовя Салли, – собственный голос показался мне незнакомым, не таким каким-то. Дверь открылась, и из дому кубарем выкатились мои жена и ребенок, невредимые, но всполошенные, как стая крякв.

– О Джим, – начала жена, – где, ну где ты был? Пьяный мексиканец напал на наш дом и чуть не изрубил нам дверь топором!

Я пытался что-то спросить, но слова не выходили.

– Погляди сам! – сказала Салли.

Дверь с другой стороны была разнесена в щепки, топор валялся на пороге, а мексиканец лежал на земле с разнесенной пулей из «винчестера» головой.

– Кто же его застрелил? – заинтересовался юрист.

– Я вам сказал всё, что знаю, – ответил овцевод. – Со слов Салли, мексиканец рубил дверь и вдруг упал замертво. Выстрела она не слышала. Я не лезу ничего объяснять, я вам говорю, как оно было. Можете думать, что из кустов его кто увидел за грязным делом и пристрелил, использовав бесшумный порох, а потом смылся, не оставив визитной карточки. Или решайте, что вы ничегошеньки не поняли, как и я.

– А вы не думаете, что… – начал молодой человек.

– Нет, я не думаю, – оборвал его овцевод. – Еще раз: я вам толкую про мируж, который видел, и передаю как есть, что было дальше. У нас в кофейнике кофе еще остался?