Доктор давно забросил постоянную практику, но всякий раз, как попадался интересный случай, его упряжку резвых гнедых можно было видеть у больничных ворот. Молодой, красивый, прекрасный специалист своего дела, обладатель солидного дохода, женившийся полгода назад на прелестной девушке, обожавшей его, – такой судьбе можно только позавидовать.

Было уже девять вечера, когда он приехал домой. Препоручив гнедых конюху, доктор легко взбежал на крыльцо. Дверь отворилась, и руки Дорис порывисто обняли его за шею, а мокрая щека прижалась к его щеке.

– О Ральф, – пролепетала Дорис дрожащим жалобным голосом, – как ты поздно! Ты представить себе не можешь, как мне тоскливо, когда ты не приходишь домой вовремя! Я подогрела для тебя ужин. Как я завидую этим твоим пациентам – сколько им достается твоего времени!

– Какая ты у меня свежая, цветущая и здоровая! Настоящая отрада для глаз после разных симптомов и признаков, которые мне приходится видеть, – отозвался доктор с улыбкой, глядя сверху вниз на юное личико с беспечностью мужчины, уверенного в том, что его любят. – Налей мне кофе, малютка, а я поднимусь переодеться.

После ужина доктор сидел в библиотеке в своем любимом кресле, а жена, примостившись, как она любила, на подлокотнике, подносила зажженную спичку к его сигаре. Казалось, Дорис в упоении оттого, что муж рядом: каждое ее прикосновение было лаской, и каждое ее слово произносилось с той томной, тягучей любовной интонацией, которую женщина бережет лишь для одного мужчины – за раз.

– Потерял-таки я свой интересный случай воспаления мозговых оболочек, – мрачно сказал доктор.

– Ты со мной и в то же время не со мной, – упрекнула его жена. – Твои мысли всегда с твоей работой, даже когда я думаю, что ты весь мой. Ну что ж, – со вздохом продолжала она, – ты помогаешь страждущим, и я бы поглядела, как все эти страдания проходят – пусть даже как у этого твоего пациента с оболочками.

– Престранный казус, – продолжал доктор, небрежно потрепав жену по руке и глядя куда-то сквозь клубы сизого сигарного дыма. – Он должен был поправиться – я его вылечил, а он взял и ни с того ни с сего скончался у меня на руках. Сущая неблагодарность, ибо с его случаем я разделался образцово. Вот черт его побери!.. Сдается мне, он сам хотел умереть. Довел себя до воспаления мозга из-за какого-то бредового романчика.

– Романчика? О Ральф, расскажи! Подумать только – романтика в больнице!

– Утром он пытался рассказать мне об этом между пароксизмами боли. Судороги скрючивали его так, что затылок почти касался пяток и хрустели ребра, однако при этом он умудрился передать мне пунктиром историю своей жизни.

– Как ужасно, – восхитилась Дорис, просунув свою ручку между спинкой кресла и затылком мужа.

– Насколько я сумел разобрать, – продолжал доктор, – его отвергла какая-то девушка, чтобы выйти замуж за более обеспеченного соискателя, и больной утратил всякую надежду и интерес к жизни и поставил на себе крест. Нет, имя ее он назвать отказался – в этом воспаленном мозгу жила безмерная гордость. Он не моргнув глазом солгал насчет своей фамилии, он подарил свои часы медсестре и говорил с ней как с королевой. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить его за то, что он умер, – я сотворил для него практически чудо… Короче, он скончался – дай-ка спичку, – и у меня в кармане вещица, которую он просил положить к нему в гроб. Он говорил, что у них всё началось с какого-то концерта, на который они решили не идти, предпочтя прогулку при луне. Девушка разорвала билет пополам и отдала ему половину, оставив себе другую. Вот его половина – красный прямоугольник клееного картона с напечатанным словом «Пропуск». Осторожнее, малютка, у этого кресла очень гладкие подлокотники! Ты не ушиблась?

– Нет, Ральф, я не из неженок… Ральф, как ты думаешь, что такое любовь?

– Любовь? Малютка, любовь – это, безусловно, разновидность легкого помешательства. Разбалансированность ума, приводящая к болезненному состоянию. Своего рода зараза вроде кори. Но всякие до тошноты чувствительные натуры отказываются передавать эту проблему в наши добрые руки для излечения.

Его жена взяла половинку красного билетика и подняла его в пальцах.

– Пропуск, – с нервным смешком сказала она. – Я полагаю, сейчас его уже куда-то пропустили, да, Ральф?

– Вот только куда, – отозвался доктор, раскуривая погасшую сигару.

– Как докуришь, Ральф, поднимайся, – сказала ему жена. – Я немного устала, я подожду тебя наверху.

– Хорошо, малютка, – отозвался доктор. – Сладких снов!

Он докурил сигару и зажег новую.

Было почти одиннадцать, когда он поднялся в спальню.

Свет в комнате жены горел совсем слабо. Она лежала на кровати в одежде. Когда доктор подошел к ней и поднял свесившуюся руку, какой-то стальной инструмент выпал из ее пальцев, звякнув об пол, и доктор увидел на белом лице лежащей медленно расползающийся алый ужас, от которого кровь заледенела у него в жилах.

Он бросился к лампе и прибавил света. Разомкнув губы, чтобы испустить рвущийся наружу крик, он на секунду замер, увидев на ночном столике половинку билета своего покойного пациента. К ней была аккуратно приставлена вторая половинка, и буквы складывались в четкую надпись:

«Пропуск на двоих».