Одна из величайших книг – повседневная жизнь. Всё, что сумеет постичь человеческий ум, всё, что в состоянии почувствовать человеческое сердце и могут сказать губы, заключено в маленьком мирке вокруг нас. Тот, кто наделен чутким взором, способен разглядеть сквозь тонкий покров заурядности романтику, трагедию и балаганную комедию, которые разыгрывают на подмостках мироздания большие и малые актеры, ступающие по половицам Театра Вселенной.

Жизнь не бывает чистой трагедией или комедией – в ней всего понемногу. Высоко над нами всесильные руки тянут за нитки, которые душат наш смех рыданиями и заставляют странные звуки, означающие веселье, прорываться сквозь глубочайшее горе. Мы марионетки, которые пляшут и плачут, лишенные собственной воли, а в конце, когда гаснут газовые светильники, нас укладывают отдыхать в деревянные ящики и опускают темный полог ночи, закрывая сцену нашего недолгого триумфа.

На улицах мы расталкиваем локтями героев не хуже воспетых поэтами; на лицах безвестных женщин и прозаических мужчин пытливый взгляд способен угадать отпечаток всех страстей – как добродетельных, так и дурных, – чей отблеск лежит на страницах повести любого человека.

Добро есть в каждом, и ни один не состоит сплошь из одного добра. Школяр в библиотеке, дровосек в лесу, миледи в своем будуаре, пестрый народец проселочных дорог с тяжелым взглядом – все мы слеплены из одной глины.

И руки судьбы тянут за ниточки, и мы выделываем коленца и пируэты, и кто-то возносится, а другие катятся по наклонной, и в ту и другую сторону нас толкает случайно выпавший шанс или же неузнанная рука Провидения, и где мы оказываемся в итоге, слепые и дрожащие? На краю непознаваемой Вечности. Мы происходим от одного корня. Король и каменщик равны, если не смотреть на окружение; королева в короне и молочница с подойником могут сидеть бок о бок на краю последней пропасти судьбы; человеческое сердце одинаково во всем мире, когда судия разбирает деяния своих марионеток, разве одна из них одолеет другую?

Человек из «Пост» носит пальто с высоким воротом. Это удобно по многим причинам. Он поднимает воротник, проходя мимо уличных попрошаек на каждом углу, отгораживаясь от их приставаний и оберегая покой своей совести; он с достоинством натягивает воротник на уши при встрече с джентльменами, предлагающими товар, который человек из «Пост» все равно иногда покупает; наконец, высокий воротник незаменим, когда на улице холодно.

Порой, когда густеют фиолетовые сумерки субботнего вечера и холодные туманы поднимаются от ленивых вод байу[15], человек из «Пост» облачается в свое практичное одеяние и влечет его в странствия среди заборов и проезжих дорог. Он угадывает неприглядную изнанку под позолотой, покрывающей избранных мира сего, а блеск чистого золота – в жидкой грязи, где бредут простые и кроткие сердцем. Он улавливает фальшивую ноту в молитве фарисея на уличном углу и нестройный звон колоколов, повисающий над храмами. Он видит неожиданно благородные деяния и величественное самоотречение людей, от прикосновения которых респектабельность брезгливо подбирает юбки, и знак зверя на челе высокородных и святошествующих.

То тут, то там черкнет он строчку-другую в своем блокноте; большая часть панорамы остается незаписанной, пока в бескрайнем Грядущем не забрезжит что-нибудь – объяснение либо развязка.

В «Субботнем вечере поселянина» Роберт Бёрнс нарисовал идеальную картину покоя и незамутненного счастья. Крестьянин возвращается домой после дневных трудов, и его встречает обрадованная семья. Ярко горит огонь в очаге, светит лампа; семейство опускает шторы и садится за скромную трапезу, затворившись в своем счастливом мирке от холодной и мрачной ночи.

Такие дома есть и сейчас и всегда будут, но, если пройтись по городским улицам в субботний вечер, вы станете свидетелем сцен совсем иного характера.

Пока колонны направляющихся по домам штурмуют тротуары, опытный взгляд сразу отмечает верные приметы, предвещающие огорчение и слабое утешение ожидающим домашним: тут и нетвердая походка, и громкие речи грубых, заплетающихся языков, и изобилие признаков растраченного жалованья и потакания самым низменным аппетитам.

Салуны пожинают богатую жатву, которая по праву причитается женам и детям. Мужчины за час транжирят заработок нескольких дней и несут домой лишь хмурый вид и пустые карманы. На улицах можно видеть бледных, встревоженных женщин, мечущихся в толпе в надежде встретить своих кормильцев и защитников и уговорить их отправиться домой, а не болтаться с дружками-пропойцами. То, чему полагается быть временем покоя и отдыха «под виноградом и смоковницей»[16], превращается в сатурналии и буйство порочных страстей.

Разлетаются по домам лощеные продавщицы – рабочая неделя окончена, – думая о завтрашнем отдыхе и развлечениях; они ловко прокладывают себе кратчайший путь в толпе. Домой тащится усталая домохозяйка с корзиной овощей для воскресного обеда. Домой следует добропорядочный гражданин, нагруженный свертками и пакетами. Домой спешат вымотанные работницы, торопясь накормить ожидающие их голодные рты. Респектабельность расходится по домам, но когда на небосклон выползают надоевшие звезды, на улицы украдкой выбираются странные искореженные создания вроде проказливой нечисти, чтобы прятаться, и кукситься, и бражничать, и пожирать то, что принесет им мрак.

Внизу, на берегу реки, за вагонными депо, за литейными мастерскими, за лесопилками и большими заводами, за счет которых из Хьюстона получился такой прекрасный деловой и торговый центр, торчит кособокая маленькая лачуга. Она сколочена из дранки, старых обшивочных досок, кусков дерева и всяческих обрубков и обрезков, подобранных где попало. Лачуга стоит у самой кромки зловонных и ленивых вод байу; берег за ней поднимается на добрых десять футов, а перед ней, всего в паре шагов, колышется медленная вода.

В этой убогой лачуге живет Крип. Крипу девять лет. Он веснушчатый тощий тихоня. Левой ноги у него нет ниже колена – вместо нее там неуклюжий деревянный обрубок, на котором он хромает с замечательным проворством. Мать Крипа моет три или четыре офиса на Мейн-стрит, а еще берет стирку на дом. Каким-то образом они ухитряются выживать в этом скрюченном домишке, который латал еще папаша Крипа. Несколько лет назад упомянутый папаша как-то ночью в пьяном виде свалился в реку, и его останки, которые не доели сомы, закопали на берегу в сотне ярдов ниже по течению. С недавних пор свою долю во взаимной поддержке взялся исполнять Крип.

Однажды утром он робко зашел в редакцию «Пост», постукивая протезом, и купил несколько номеров, которые несмело предложил на улице. Товар у Крипа буквально разлетался – люди останавливались и с готовностью брали газеты у тщедушного малька со слабым голосом. Его деревянная нога привлекала взгляды спешащих прохожих, и монетки в пять центов дождем сыпались в его ладонь, пока он не распродавал все номера до последнего.

Как-то утром Крип не зашел за газетами. Не появился он ни на следующий день, ни через два дня. Наконец один из юных газетчиков был допрошен по всей форме насчет Крипова отсутствия.

– А у Крипа того, невмония, – ответил тот в нос.

Когда наступил вечер, человек из «Пост», хоть и удрученный грузом невзгод, своих и чужих, надел пальто и отправился петлять по улицам, спускающимся к реке и к лачуге Крипа.

Воздух был промозгл и напоен туманом; огромные лужи после недавних дождей блестели и искрились под электрическими фонарями. Неудивительно, что пневмония наложила свою ледяную руку на хилого, чахлого Крипа, живущего в пропитанной дождевой влагой хибарке у кромки воды. Человек из «Пост» собирался расспросить, приходил ли к Крипу доктор и в наличии ли в доме все необходимое для лечения при его недуге. Шагая по шпалам железнодорожных путей, человек из «Пост» нагнал две фигуры с неуверенной, но благородной осанкой, продвигавшиеся в том же направлении.

Одна из фигур разглагольствовала громко, как заправский вития, но с преувеличенной старательностью, выдающей, что оратор находился на определенной стадии опьянения. Его голос был хорошо знаком хьюстонским гостиным и местным сливкам общества. Его имя – а назовем-ка мы его Старина, ибо именно так к нему обращаются преданные приятели. Их торопливой походкой обогнала мрачно одетая женщина.

Человек из «Пост» чутьем угадал, что она имеет отношение к Крипу, и забросал ее вопросами. Из ее прерывистой речи с густым ирландским акцентом ему удалось выцедить, что доктор к Крипу приходил и что Крип очень болен, но при нужных лекарствах, уходе и питании, скорее всего, поправится. Сейчас она спешит в аптеку купить – на последний доллар, по ее словам, – лекарство, которое Крип должен принять как можно скорее.

– Я побуду с ним до вашего возвращения, – сказал человек из «Пост», и с пылким «Да блугусловит вас бог, сэррр», женщина растворилась во мраке, спеша к огням города.

Утлое строение, где жил Крип, было возведено на своего рода отмели у самого байу; с берега к нему вели крутые, грубо вытесанные ступени работы почившего архитектора этой лачуги. У верхней ступеньки два столпа общества немного замешкались.

– Старина, – уговаривал один другого, – брось ты эту затею. Чего заразы набираться, ты ведь сегодня на бал идешь! Этот маленький крысеныш-газетчик – ну с чего тебе к нему лично идти? Пойдем, пойдем обратно. Ты столько уже…

– Бобби, – отвечал на это Старина, – неужели я зря столько лет отбалтывал язык, доказывая тебе, что ты с-скотина? Я знаю, что я дьявол светских тусовок и модный потрясала, но я п-йду и ув-вижу эт-того пац-ц-на. Продавал мне г-зеты всю неделю, а теперь лежит больной в этой крысиной норе! Либо идем со мной, Бобби, либо катись к черту. А я пошел.

Старина сдвинул шелковый цилиндр на затылок и с опасной скоростью зачастил по крутым ступенькам.

Его спутник, видя, что Старину не переубедить, подхватил его под руку, и они вдвоем, покачиваясь и спотыкаясь, принялись спускаться к узенькой отмели.

Человек из «Пост» следовал за ними молча. Джентльмены были слишком поглощены собственным неуверенным продвижением, чтобы заметить его присутствие. Он незаметно обогнал их, поднял задвижку на ветхой двери, пригнулся и вошел в жалкую хибарку.

Крип, с огромными от лихорадки глазами, лежал в углу на сколоченном из горбыля топчане. Маленькие худые беспокойные пальцы нервно двигались на одеяле. Ночной ветер дул изо всех щелей мощными сквозняками, раздувая пламя сальной свечки, прилепленной к деревянному ящику.

– Здрасте, мистер, – сказал Крип. – Я вас знаю. Вы в газете работаете. А меня вот уложила хрипящая боль в груди. Кто в матче-то победил?

– Фицсиммонс, – ответил человек из «Пост», взяв горячую веснушчатую ручонку. – Тебе очень больно?

– В каком раунде?

– В первом. Меньше чем за две минуты. Я могу чем-нибудь тебе помочь?

– От эт да! Ничёси скорость! Ну, можете мне попить дать.

Дверь снова распахнулась, и вошли два блестящих представителя человеческой породы. Крип тихо ахнул, когда его быстрые глаза остановились на вошедших. Старина отметил присутствие человека из «Пост» преувеличенно глубоким поклоном, отвешенным, впрочем, из самых лучших побуждений, после чего сделал два шага и остановился у ложа Крипа.

– Что ж это ты, приятель? – сказал он, церемонно приподняв брови. – С чего расклеился?

– Заболел, – отозвался Крип. – Я вас знаю. Вы мне как-то утром дали целый четвертак за газету.

Спутник Старины предпочел держаться на заднем плане. Он все-таки джентльмен в вечернем костюме, макинтоше и при трости, а не какой-нибудь назойливый посетитель.

Он машинально пытался опереться о что-нибудь, но корявая мебель лачуги доверия не внушала, вот вошедший и стоял неловко с озадаченно нахмуренным лицом, ожидая развития событий.

– Ты, маленький чертенок, – сказал Старина, с притворным гневом улыбаясь маленькой человеческой щепке под одеялом. – Знаешь, почему я пришел тебя навестить?

– Н-н-нет, сэр, – ответил Крип, и лихорадочный румянец гуще выступил на его щеках. Он отродясь не видел ничего столь замечательного, как этот импозантный высокий красавец в черном вечернем костюме, с темными глазами, которые улыбались и хмурились одновременно, с крупным бриллиантом, сверкающим на белоснежной груди, и в блестящем цилиндре, сдвинутом на затылок.

– Джентль… мены, – выговорил Старина с выразительным жестом. – Я и сам не знаю, отчего я сюда пришел, но я ничего не мог с собой поделать. Глазенки этого чертенка не шли у меня с мыслей всю неделю. Я в жизни его не в‑в-видел до прошлой недели, но я где-то видел его глаза – давным-давно. Сбзда-ется мне, я знал этого маленького негодника, когда сам был мальчишкой и еще не уехал из Алабамы, но это, джентль-мены, невозможно. Впрочем – Бобби не даст соврать, я заставил его спуститься со мной проведать этого прихворнувшего парнишку, и т-перь мы д-лжны сделать для него всё, что в наших силах.

Старина обшарил свои карманы и с барственной непринужденностью выложил их содержимое на драное одеяло, которым был укрыт Крип.

– Шпингалет, – торжественно сказал Старина. – Ты должен купить лекарств, поправиться и снова продавать мне газеты. Где, разрази тебя гром, я тебя раньше видел? Ладно, пустяки. Пойдем, Бобби – вот молодец, подождал меня, – пойдем теперь выпь-пьем.

Двое блестящих джентльменов постояли, благородно покачиваясь и делая фасонистые, но безмолвные жесты, обозначающие прощанье, в сторону Крипа и человека из «Пост», и наконец скрылись во мраке. Еще некоторое время можно было слышать, как они подгоняют друг друга, взявшись за подвиг, достойный титанов, – подъем по ступеням, приведшим их сюда.

Вернулась мать Крипа с лекарством и кинулась хлопотать вокруг сына. Она громко вскрикнула от удивления, увидев, что лежит на одеяле, и, не откладывая, принялась за инвентаризацию. Всего там оказалось сорок два доллара бумажками, шесть с половиной долларов серебром, серебряная пряжка с женской туфли и элегантный перочинный ножик с перламутровой рукояткой и четырьмя лезвиями.

Человек из «Пост» проследил, как Крип принял лекарство и лихорадка начала его отпускать, обещал мальчишке принести газету со статьей о нашумевшем матче и направился восвояси, когда одна мысль заставила его остановиться. Он обернулся от двери:

– Ваш муж… Откуда он был родом?

– О, с вашего разрешения, сэр-р-р, – отозвалась мать Крипа, – из Алабамы он, из приличной семьи. Прирожденный джентльмен – сразу видно было, пока пьянка его не сгубила – а все равно на мне женился.

Уходя, человек из «Пост» услышал, как Крип благоговейно сказал своей матери:

– Тот джентльмен, который оставил эту кучу денег, мам, он же не может быть Бог, потому что боженька не напивается, но если это не Бог, мам, то ставлю целый доллар, что это сам Дэн Стюарт[17]!

Шагая обратно в город по темной дороге, человек из «Пост» сказал себе:

– Итак, сегодня мы увидали новую надежду там, где нам и в голову не пришло бы ее искать, и немного тайны прямиком из Алабамы. Э-хе-хе, забавные коленца порой выделывает жизнь.