Мансарда ютится наверху семи лестничных пролетов, и черепица едва-едва покрывает ее, стараясь удержаться под порывами ветра. Вьюга ограняет кристаллики снега, пока они не становятся острыми, как иней, задувает их в щели и высеивает на убогую постель. Где-то неподалеку ставни стучат и скрипят от ежеминутных порывов ветра, и снежным тучам, которые несутся к югу, нет никакого дела до синеватой звездочки, которая опустила на мир свой сияющий взгляд.

В эту ночь только эта звезда видит, что происходит в мансарде, через щель в крыше. Пол в комнате гол, что есть из мебели, шатко, а посередине расположен стол с бумагой, перьями, чернильницей и зажженной свечой.

Человек, который сидит на деревянном табурете, оперся на стол и обхватил рукой подбородок; он не замечает лютого холода, хотя все его тело бьет дрожь. Он бессознательно откинул волосы с высокого лба, и звезда, посылая ему с тонким лучом сестринский привет, узнает сияние в его глазах. Гений – дар небес, его свет зарождается на той же высоте, где вспыхивают лучи звезды.

Человек вдруг хватает перо и принимается писать. Он нагнулся низко к бумаге, его рука летает над столом. Ему не слышно завываний ветра, не видно беспощадной снежной пелены, опускающейся вокруг. Он пишет, пишет. Бьют часы, время идет дальше, и когда их далекий гуд раздается снова, человек отбрасывает перо, вскакивает на ноги и победоносно вскидывает руку. Это непритворный жест, поскольку никто, кроме звезды, не смотрит на него.

– О небеса! – шепчет он. – Я торжествую победу. Я проложил новый путь. Эта мысль моя и ничья больше. Она будет жить вечно. Ничего похожего в литературе не существует; но отчего, отчего же мне приходилось скитаться такими захолустными, избитыми дорогами, покуда не озарила меня эта идея – легко, в один миг, словно орел обронил перо с груди?

Он вновь садится и перечитывает написанное. Любовно возвращает на стол. Он не меняет ни единой буквы, не вычеркивает ни слова. Ему известно, что его труд безупречен, и так он и говорит себе; поскольку настоящему гению неизвестна притворная скромность.

Взгляд человека смягчается. Пламя в его глазах тускнеет, остаются только теплые отблески, которым звезда не вторит. На губах человека играет маленькая уверенная улыбка – наполовину радость, наполовину вызов. Как истинный художник, он понимает, что выдвинул идею по-настоящему самобытную, и осознает, какова ей цена.

Его взор неподвижен; вдали он видит отзывчивость, любовь, блаженство, вино, самоцветы, веселье и живую красоту – все вещи, которых он жаждет, алкает, как волк, и оголодавшая душа еще яростнее гложет его за это презрением.

Вдруг ему чудится, что действительность хлестко ударила бичом, и холод пронзает его до мозга костей, побуждая действовать. Человек встает, кутается в рваную шинель, выходит за дверь и спускается по семи лестничным пролетам. Возвращается он быстро с хлебом и сыром, завернутыми в старую газету. Вновь садится, жадно заглатывает еду, и на вкус она подобна божественному нектару. Звезда смотрит на него сквозь щель в крыше и мерцает небесной приязнью, ведь этот человек окончил долгий сумрачный бой и вышел победителем и лавровым венком ему стали крошки сыра и легко парящие снежинки, спускающиеся ему на плечи. Впервые за много лет он сияет победной улыбкой.

За час он обрел то, к чему другие порой тщетно стремятся всю жизнь. Человек ест и не задумываясь опускает глаза на старую газету, в которую был завернут его ужин. Звезда видит, как он вдруг судорожно обеими руками вцепляется в газету, как пробегает колонку горящим взглядом, а затем, выдавив хриплое ругательство, пытается подняться на слабые ноги, заваливается в сторону и падает на голый пол.

Утром, так как он нарушил обыкновение и не спустился, двое взламывают дверь мансарды и там находят его.

– Самоубийство? – задумывается один.

– Смерть от голода, – поправляет другой.

– Да нет же, здесь хлеб и сыр. То-то в морге поломают голову. И в какой развеселой каморке он жил. А ну-ка, что он тут понаписал?

Кто-то из них вчитывается в текст мертвеца и заявляет:

– Чудно. Ничего не понять. Взгляни-ка на его руку; вцепился, как тисками, в старую газету.

Он нагибается и высвобождает газету из закоченевших пальцев. Из любопытства он приглядывается к ней и с тупым равнодушием открывает истину.

– О как, Билл, – сообщает он, – ну и совпадение. В этой старой газетке есть статья, а там чуть не слово в слово то же самое, что написал этот парень.