Вилли Флинт, маленький хьюстонец шести лет от роду, – прелестный ребенок с длинными золотыми локонами и широко распахнутыми невинными голубыми глазами. Его отец, уважаемый горожанин трезвого поведения, – владелец четырех или пяти коммерческих зданий на Мейн-стрит. С утра до вечера мистер Флинт в поте лица окучивал своих арендаторов, собирая причитающуюся плату, латая окна с разбитыми стеклами, прибивая отставшие доски и подмазывая проплешины на месте обвалившейся штукатурки. В полдень мистер Флинт присаживался на лестнице какого-нибудь из своих домов и ел скудный обед, который приносил с собой в газете, и думал о нелегких временах. Веселые, элегантно одетые клерки и бизнесмены сновали по лестнице вверх и вниз, но мистер Флинт им не завидовал. Он жил в маленьком коттедже возле большой груды мусора под названием Высотка Томатной Банки на одной из главных жилых улиц Хьюстона. Мистера Флинта полностью устраивало его житье-бытье с женой и малышом Вилли. Он съедал свой скудный, но полезный провиант и собирал тысячу четыреста долларов аренды в месяц за свои офисы. Он был человеком умеренных потребностей и неумеренного усердия: почти не проходило дня, чтобы мистер Флинт не поднимал ренту за какой-нибудь офис и не откладывал еще несколько долларов на черный день.

Как-то вечером мистер Флинт пришел домой больным. Он клеил дешевые зеленые обои на пустой желудок – то есть на стены одной из своих контор не поев, – и желудку это не понравилось. Флинт рухнул на постель, весь красный от лихорадки, бормоча: «Боже, спаси мою бедную жену и ребенка! Что теперь с ними будет?»

Мистер Флинт отослал Вилли на другой конец комнаты и вытащил из-под подушки плотный комок зеленых.

– Отнеси это, – сказал он жене, – в банк и положи на депозит. Здесь только девятьсот долларов. Некоторые арендаторы мне еще не заплатили, а пятеро хотят навесы над окнами! Тот, кто послал воронов кормить Илию[65], позаботится и о нас. Зайди к булочнику и возьми на пять центов хлеба, а потом сразу домой – и молись.

Вилли притворялся занятым игрой со своим Ноевым ковчегом, назначая каждой твари плату за проживание и воду и складывая итоги на своей грифельной доске, но слова отца он расслышал.

Когда подошла мать, он спросил:

– Мама, а папа так заболел, что не может работать?

– Да, милый, – ответила миссис Флинт. – У него сильный жар. Боюсь, он разболеется не на шутку.

Когда мама ушла, Вилли надел шапку и незаметно выскользнул за дверь.

– Я хочу чем-нибудь помочь моему доброму, хорошему папе, раз он заболел, – сказал он себе.

Он пошел по Мейн-стрит и остановился перед высокими домами, которыми владел его папа.

Прохожие улыбались, завидев маленького мальчика с льняными волосами, и не одно суровое лицо смягчилось при виде невинных голубых глаз.

Бедный малютка Вилли! Что ему по силам сделать в большом шумном городе, чтобы помочь своему больному отцу?

– Я знаю, что я сделаю, – решил он спустя мгновение. – Я поднимусь и повышу аренду в нескольких офисах, и папе сразу полегчает.

Вилли одолел три лестничных пролета в одном из самых больших отцовских зданий. Ему несколько раз пришлось присесть и отдышаться, так как он выбивался из сил.

На третьем этаже находилась контора, снятая двумя приятелями, начинающими адвокатами. Они уже прикрепили табличку на дверь и отдали мистеру Флинту деньги за первый месяц. Когда Вилли поднялся по ступенькам, молодые адвокаты жевали сыр с крекерами, пристроив ноги на свои письменные столы, а на обеденном столе красовались шесть пустых пивных бутылок. Будущие светила юриспруденции шумно сопели, и один из них, с магнолией в петлице, рассказывал анекдот о молодой девице.

Наконец он снял ноги со стола, открыл глаза и сказал:

– Ох, ёлки-палки! Боб, мы Фаунтлероя[66] вызывали?

Упомянутый Боб тоже опустил ноги на пол, вытер нож, которым резал сыр, о свои волосы и огляделся.

На пороге конторы стоял голубоглазый малютка с золотистыми локонами.

– Входи, девчурка, – сказал один из молодых адвокатов.

Вилли смело вошел в комнату.

– Я не девчонка, – сказал он. – А вовсе я Вилли Флинт, и я пришел поднять аренду.

– Нечего сказать, мило с твоей стороны, Вилли, – сказал упомянутый Боб, – прийти и так с нами поступить. Мы бы так нипочем не сделали, даже если бы нас посадили на электрический стул. А у тебя свои кудряшки или это ты на велосипеде катался?

– Не смущай мальчонку, – сказал второй джентльмен, которого Боб называл Сэмом. – Я уверен, что это такой хорошенький мальчик. Вилли, а ты леденцы в лизинг берешь?

– Не дразни его, – строго велел Боб. – Он мне кой-кого напоминает – простите, я растрогался, – такие же кудряшки и панталончики! Скажи-ка, Вилли, и отвечай не задумываясь, малыш, – двести десять лет назад это не ты позировал для…

– Да оставь ты пацана в покое, – перебил Сэм, косо глянув на первого джентльмена. – Вилли, в качестве личного одолжения не мог бы ты поплакать, повалившись на пол? Хандра заедает, а так я хоть развеялся бы!

– У меня папа заболел, – сказал Вилли, храбро удерживая слезы. – С этим надо что-то делать. Пожалуйста, добрые джентльмены, позвольте мне поднять аренду за ваш офис, чтобы я пошел домой и обрадовал папу!

– Да это же сынишка старого Флинта! – догадался Боб. – Скажи, умильный какой! Слышь, Вилли, а на сколько ты хочешь поднять нам аренду?

– Вы сейчас сколько платите? – осведомился Вилли.

– Десять долларов в месяц.

– А сможете двенадцать?

– Давай уж пятьдесят, – сказал Сэм, прикуривая черную сигару, – за девяносто дней. Ну что, Вилли, по пиву – и договорились?

– Не болтай чепухи, – одернул его Боб. – Вилли, можешь повысить аренду до двадцати долларов, если хочешь, и беги обрадуй отца, если от этого ему станет хоть на волос легче.

– О, спасибо вам большое! – крикнул Вилли и помчался домой с легким сердцем, весело распевая на бегу.

Дома он увидел, что отец совсем плох: мистер Флинт бормотал что-то о том, чтобы дать жене целую десятку.

– Он заговаривается, – пожаловалась миссис Флинт, ударившись в слезы.

Вилли подбежал к кровати и прошептал отцу на ухо:

– Папа, я поднял аренду в одном твоем офисе с десяти до двадцати долларов.

– Ты моя кровь и плоть! – растроганно сказал Флинт, возложив длань на голову Вилли. – Благослови Боже моего храброго малыша!

Мистер Флинт заснул мирным сном, и жар у него прошел. На следующий день он уже смог сесть в постели и чувствовал себя почти окрепшим, когда Вилли уточнил, кому он поднял аренду.

Тут мистер Флинт и упал замертво[67].

Увы, господа, жизнь полна разочарований!

Трагедия[68]

– Клянусь бородой пророка! О Шахерезада, кладезь премудрости, – расхваливал халиф.

Он откинулся назад и откусил кончик сигариллы.

Вот уже тысячу ночей Шахерезада № 2, дочь Великого Везиря, сидела в ногах могущественного Халифа Индий и рассказывала ему истории, да так, что весь двор был очарован и слушал затаив дыхание.

Нежный напев журчащей в фонтане воды ласкал слух. Невольники кропили розовое масло на цветную мозаику под ногами и качали опахалами из перьев павлина, украшенных драгоценными камнями. Неподалеку в дворцовых садах бюльбюль щебетал на финиковом дереве, вуду порхали среди ветвей баньяна, и ветер едва слышно доносил протестующую предсмертную песню стайки донкихотов из Нью-Йорка.

– Ну а теперь, о Шахерезада, – продолжил халиф, – твой договор предусматривает еще одну сказку. Тысячу историй ты поведала нам, и сердце наше ликовало от поэтического языка. Каждая была нова, поэтому мы ничуть не заскучали – ужимки того Маршалла П. Уайлдера[69] не поддались бы никакому сравнению. Хороша ты, душенька. Но не забудь, о Дщерь Луны и кузина фонографа, осталась последняя сказка. Да будет она неведома во всем Царстве. Исполнишь повеление – получишь десять тысяч золотых и сотню рабов, которые будут слушаться каждого твоего слова; но коли за историей мы подметим змеиный хвост, не сносить тебе головы.

Халиф подал знак рукой, и палач Месрур шагнул к Шахерезаде. Блестящая сабля была зажата в его ладони. Сложив руки на груди, он словно превратился в статую, а халиф продолжал:

– Так выпусти ее на волю, Шахерезада. Случится так, что она напомнит нам сказку № 475, где любимая жена багдадского купца застала его в саду на крыше празднующим вместе с печатной машинкой, или же сказку № 684, в которой Кади, назначенный в кое-какой город, поздно возвращался из сторожки домой, был бос и ступил в жижу, – и всё будет славно; но отпустишь шутку Джо Миллера[70], и не будет тебе пощады.

Шахерезада откусила от пластинки жевательной резинки, подвернула под себя ногу и начала:

– О могущественный халиф, знаю я сказку, которая пленит тебя. Среди всех моих историй я называю ее «номер три с хвостиком». Но я неспособна тебе ее рассказать. Мне…

– Но почему же, о Шахерезада?

– Ах, Брат Солнца и Личный Секретарь Млечного Пути, я скромная женщина, и эту невообразимую сказку мне никак не поведать тебе целиком.

Шахерезада стыдливо закрыла лицо.

– Говори, повелеваю тебе, – ответил халиф, наклоняясь ближе. – Не смущайся меня. Я читал Лору Лин Джибби[71] и Исбена. Начинай свою третью с хвостиком.

– Всё как я сказала, о халиф. Невозможно довести такой ужасный рассказ до конца…

Халиф снова подал рукой знак, воздух прочертила сабля палача Мезруры, и голова Шахерезады покатилась по полу. Халиф запустил пальцы в бороду и пробормотал:

– Я и так знаю, что три с хвостиком – иррациональное число, а выслушивать каламбуры пока не намерен.